Книга Не проси, страница 78 – К. Блэквуд

В детстве ей казалось, что страх — это когда хочется кричать. Потом, уже в больнице, она поняла: настоящий страх редко кричит. Он, наоборот, забирает голос первым. Вынимает его из горла аккуратно, как лишний инструмент из хирургического набора, и оставляет человека стоять с открытым ртом, в полной уверенности, что если он сейчас вдохнёт достаточно глубоко, произойдёт что-то непоправимое.

Лиза знала почерк отца. Нет, конечно, это был не его почерк. Отец писал крупно, неровно, с сильным нажимом, будто боялся, что буквы убегут со страницы, если не придавить их как следует. На папке текст был выведен чужой рукой — аккуратной, канцелярской, почти равнодушной. Но в наклоне буквы «Л», в хвостике у «Р», в странной привычке ставить точку после отчества там, где точка была не нужна, было что-то от него. Не точное сходство, а намёк. Имитация.

Лиза услышала собственное дыхание: частое, поверхностное, сиплое. В коридоре погасли все ночники. Двери палат превратились в плоские тёмные прямоугольники. Только настольная лампа на посту отбрасывала жёлтый круг света, и этот круг казался недостаточным для такого коридора. Свет не доходил до лифта, но багровое окошко над дверями горело само по себе, мягко и ровно, как уголь под слоем пепла.

— Лиза, Ваш отец действительно ждёт вас, и уже давно — снова заговорил Баранов.

Лиза медленно повернула голову.

Мужчина всё ещё лежал на каталке в кабине лифта. Теперь он приподнялся чуть выше, опираясь на локоть. Простыня сползла до пояса, мокро прилипла к пижаме. Восковое лицо стало темнее, под глазами залегли серые провалы. Но взгляд оставался человеческим.

По-настоящему человеческим.

— Замолчите, — сказала Лиза.

Голос прозвучал слабее, чем ей хотелось. Баранов послушно замолчал. Но стало только хуже. Если бы он продолжал уговаривать, плакать, требовать, кричать — Лизе было бы легче. Тогда перед ней был бы не человек, а угроза. Пациент в психозе. Мёртвый манипулятор. Что угодно. Но он лежал тихо, виновато, с усталым лицом человека, который и сам не рад тому, что ему приходится говорить.

Папка на посту тихо капнула. Лиза вздрогнула.

С края картонной обложки сорвалась капля воды и упала на стол. Не крови. Просто мутной воды. Она растеклась по пластику маленькой звёздочкой и остановилась у ножки настольной лампы.

«Не трогать», — подумала Лиза.

Римма не говорила этого правила, но оно было очевидным. В больнице вообще половина правил существовала без объяснений. Не класть шприцы мимо лотка. Не оставлять каталку поперёк коридора. Не спорить с родственниками у постели умирающего. Не трогать мокрые папки, которые появляются из ниоткуда рядом с журналом, где записывают мертвецов.

Папка снова капнула.

На этот раз вода стекла ближе к серому журналу. Лиза протянула руку и остановилась в нескольких сантиметрах от обложки.

Она не собиралась открывать. Только отодвинуть. Сделать то, что сделала бы любая медсестра на её месте: защитить документацию от воды.

«Вот так они и получают тебя», — подумала она вдруг. — «Не через крик. Через маленькое разумное действие».

Она отдёрнула руку. Баранов тихо выдохнул.

— Правильно, — сказал он.

Лиза резко посмотрела на него.

— Что?

— Не трогайте. Пока не готовы.

— Я сказала вам молчать.

— Вы же понимаете, что он не сердится?