Книга Не проси, страница 84 – К. Блэквуд

В трубке что-то потрескивало. Лиза не слышала слов, но слышала шум. Далёкий, влажный, похожий на дыхание большого помещения.

Римма медленно положила трубку.

— Что? — спросила Лиза.

— Звонили из палаты Б-0.

У Лизы пересохло во рту.

— Это невозможно.

— Сегодня это слово не работает.

— Что сказали?

Римма посмотрела на папку.

— Что посещение подтверждено.

Настольная лампа мигнула. Папка на посту сама собой раскрылась.

Спокойно, плавно, будто невидимая рука открыла папку на нужном месте. Просто тесьма развязалась, обложка поднялась, и первая страница легла под свет лампы.

На ней была вклеена фотография. Больничная, чёрно-белая, расплывшаяся от влаги. Отец Лизы сидел на краю койки в больничной пижаме и смотрел прямо в объектив. Лицо было усталое, худое, но живое. На губах — слабая виноватая улыбка.

Ниже, под фотографией, стояла печать в форме чёрного треугольника. Почти такая же, как на сером журнале, только неправильная: дверь внутри была раскрыта шире, чем следовало, а багровая щель расползалась за края печати, будто чернила не высохли, а продолжали искать выход.

Римма побледнела.

— Это не наша печать, — сказала она.

— Но знак

— Похожий. Но не тот.

А под печатью стояла машинописная строка:

«Ларина Елизавета Сергеевна. Тебе разрешено увидеть отца. Ты сама можешь прийти. Сопровождение не требуется».

Часть 3. Технический надзор

Римма Петровна не стала трогать папку голыми руками.

Это напугало Лизу сильнее, чем если бы старшая медсестра закричала, перекрестилась или бросилась бежать. Римма вообще не была похожа на человека, которому разрешено бояться. Она могла злиться, презирать, командовать, курить у открытой форточки под табличкой «Не курить» и смотреть на умирающего так, будто лично ругается с его организмом за разгильдяйство. Но бояться — нет. Не в её возрасте, не после её стажа, не в этой больнице.

А сейчас она стояла у поста, смотрела на мокрую картонную историю болезни с именем Лизиного отца и не протягивала к ней руку.

— Не подходи, — сказала она.

Лиза и так не подходила. Она стояла у стены, прижав ладони к холодной плитке, и пыталась дышать ровно. В коридоре постепенно загорались ночники — один за другим, с паузами, будто больница неохотно вспоминала, как надо быть обычным зданием. Служебный лифт снова был закрыт. Багровое окошко над дверями погасло, и теперь там виднелось только мутное стекло без цифры.

Но папка осталась.

Она лежала на посту рядом с серым журналом, как вещь, которую кто-то очень аккуратно передал через границу. Края обложки потемнели от влаги. Белые завязки свисали со стола. Из-под крышки торчал угол листа, и на нём Лиза видела часть строки:

«Ожидает посещения».

Отец ждал её. Нет. Не отец. Что-то сказало, что отец ждёт её.

Она стиснула зубы так сильно, что заболела челюсть.

— Он ведь умер, — сказала Лиза. — Вы же понимаете? Он умер семь лет назад.

— Я много чего понимаю, — ответила Римма. — Толку мало.

Она открыла нижний ящик стола, достала оттуда не перчатки, как ожидала Лиза, а небольшой металлический футляр. Старый, плоский, похожий на коробку от инструментов. На крышке был тот же знак: чёрный треугольник, внутри — приоткрытая багровая дверь.

Римма щёлкнула замком. Внутри лежали несколько тонких бумажных полосок с красными печатями, моток чёрной нити, мелок, маленький фонарик и кнопочный телефон, которые уже давно не делают.