Книга Не проси, страница 97 – К. Блэквуд

Лицо отца вдруг дрогнуло. На секунду по нему прошла рябь. За рябью был не мертвец, не чудовище. Просто неточность. Будто изображение на допотопном телевизоре сбилось от помех.

— Лизонька, — сказал он уже другим голосом. Ниже. Грубее. — Последний шанс.

— Нет. Я приняла решение. Прощай, отец.

Она положила металлическую пластину на историю болезни. Знак закрытой багровой двери потемнел. Палата задрожала.

Отец поднялся с кровати. Теперь он был выше, чем должен был быть. Тень за ним тянулась до потолка, расползалась по углам, и в этой тени Лиза увидела коридоры, палаты, каталки, лица у дверей, руки, тянущиеся из белого света. Белый этаж не был местом. Он был голодом, научившимся говорить голосами тех, по кому плачут.

На папке проступили новые строки.

«Отказ от посещения. Причина: жестокость».

Лиза схватила ручку.

— Не так.

Она зачеркнула слово «жестокость» так резко, что порвала бумагу.

И написала сверху: «Причина: жизнь».

По стенам палаты с глухим треском начали расползаться трещины, как во время землетрясения. По углам пошли тонкие багровые линии, словно под краской открывалась рана. Из коридора донёсся общий стон. Двери палат хлопали одна за другой.

Отец — или то, что было отцом, — снова протянул к ней руку.

— Ты пожалеешь. Очень сильно пожалеешь.

— Уже.

Лиза сняла обёртку с остатков раздавленного леденца и сунула в рот.

Вкус был отвратительный, но он был настоящий. Она сжала пластину обеими руками и сказала:

— Посещение окончено.

Вспышка света. На пару секунд Лиза потеряла ориентацию в пространстве. Палата Б-0 исчезла. А потом Лиза начала падать, во непроглядную тьму. Секунды показались ей целой вечностью.

Потом было яркое свечение, багровое, и грохот лифта, который ехал вниз с такой скоростью, что Лиза уже начала готовиться к неизбежному. Она ударилась плечом, вскрикнула, схватилась за что-то металлическое. Двери открылись.

Она вывалилась на линолеум второго этажа, где её ждали те, кто действительно был жив.

Римма Петровна схватила её под мышки и оттащила от лифта.

— Ты как, Лизка?

Лиза попыталась ответить, но во рту был леденец. Она закашлялась, выплюнула красный осколок в ладонь и рассмеялась. Смех вышел ужасным, почти истерическим.

— Живая, — сказала она и продолжила смеяться, лежа на спине и тяжело дыша.

Сергей Петрович стоял у лифта. Очков на нём не было.

Всего секунду Лиза видела его глаза — очень светлые, почти бесцветные, и в них не было ничего тёплого. Скорее усталость существа, которому надоело вечно смотреть на двери.

Потом он снова надел очки.

Двери лифта дрожали. Из щелей бил ослепительно яркий свет. Не тот, что был в палатах, — этот был гуще, злее, его почти можно было потрогать рукой. Он лез наружу тонкими полосами, как пальцы под дверью. Металлическая пластина над лифтом раскалилась докрасна. За дверями что-то ударило. Первый удар выгнул створки наружу.

Второй прошёл по всему этажу: звякнули стёкла в процедурной, в палатах закричали пациенты, с потолка посыпалась облезлая краска вперемешку с кусочками бетона. Где-то коротко взвыла сигнализация и тут же захлебнулась.

— Римма Петровна, берите снова журнал, быстрее — сказал Сергей Петрович.

Голос у него был всё такой же ровный. Только теперь в этой ровности не осталось ничего человеческого.