Книга Лето в Российской империи, страница 153 – Дарья Кузнецова, Виктор Фламмер (Дашкевич), Игорь Евдокимов, и др.

— …и вы решили, что именно там спрятать вашу пленницу – отличная идея? Там, где искали, снова искать не будут? В этом вы и прокололись. Вы случайно проболтались, что «видели катер скита». Да вот только они с Валаама на Путсаари пошли, а вы пришли после них часа через два. И хоть из Сортавалы вы вышли, хоть из Олонца, пересечься с ними ну никак не могли. Разве что видели их как раз у Путсаари. И тут-то и возник самый первый вопрос: а что, собственно, вы там делали?

С губ колдуна сорвался смешок.

— Шел к шхерам. Там у меня фургон был приготовлен, чтобы русалку перевезти. У меня и вольер есть на Онеге. Я не собирался ее мучить, я ж не живодер, хорошо подготовился. До сумерек мы просто круги нарезали подальше от шума и посторонних глаз. А как темнеть начало, пошли к берегу, без огней. Проходили мимо Путсаари, и я увидел: заладожские в залив острова заходят, значит, ищут, скорее всего, с дивами. Матушка Ефросинья – весьма въедливая бабуля. И тут мне мысль в голову и пришла: дождаться, когда они остров обыщут, и там русалку пока спрятать. Они же небось потом за берег примутся. Да и наш катер наверняка кто-то видел. Надо было это как-то объяснить. Пришлось дождаться, когда они уйдут, высадить девку с малым и идти обратно на Валаам, вроде как нам позвонили. Встретил вас и, болван, проболтался.

— Ничего. Если вас это утешит, подручные ваши тоже болтливы оказались. Хвастали направо и налево, что покрывает их «большая шишка». А кто у нас тут самая «большая шишка»? Вы, Павел Алексеевич. Знаете, сначала вы мне даже понравились. С таким знанием дела рассказывали о скитах в войну и о Дороге жизни. Хм… ваш отец не там ли воевал?

— Там… – Лицо колдуна перекосило, как от боли. – Командовал береговой батареей возле Осиновецкого маяка…

Аверин молча поднялся. Говорить с этим человеком ему больше не хотелось. Пусть его дальше допрашивают коллеги. Этот… как его… Арканов? Надо будет прямо из скита ему и позвонить. Наверняка в Управлении не в курсе делишек своего старшего следователя, даже дива своего он в городе оставлял, в преступления не впутывал.

Аверин вышел на палубу, и сырой, но еще теплый ладожский ветер ударил ему в лицо. Кузя сидел в рубке с суровым видом, заложив ногу за ногу, и приглядывал за рулевым. Рядом, прямо на полу, скорчился матрос, и вид у него был унылый.

А на корме, на банке, сидели, тесно прижавшись друг к другу, Марина и бабушка и о чем-то шептались негромко, чтобы не разбудить спящего на руках у матери малыша. Аверин не стал подходить и мешать им: слишком о многом нужно было поговорить этим двоим, и разговор явно был не для посторонних ушей.

Поэтому он, подумав немного, повернул тяжелое колесо-ручку и задраил дверь в каюту. Одной рукой изнутри ее даже колдун не откроет. А потом перешел на нос. Закатное солнце окрасило Ладогу в золотистый цвет, и розовые облака, отражаясь в воде, казались сказочными островами.

«Дойдем до скита – обязательно нырну с пирса», – подумал Аверин и, приложив ладонь козырьком ко лбу, принялся всматриваться в приближающийся берег.

Анна Михайловна заснула. Ее обычно тревожное лицо в горьких морщинках сейчас казалось умиротворенным и очень молодым. Варя захлопнула книгу и невольно залюбовалась ею. Здесь, в богадельне, ей не часто приходилось разглядывать человеческие лица с любопытством и уж тем более – с удовольствием. В глубине души она корила себя за это, ведь каждый человек был достоин сострадания и уважения. По крайней мере, так говорили сестры милосердия, которые наставляли ее и остальных девушек, трудившихся здесь. Но в двадцать лет сложно спокойно смотреть на пропивших свою жизнь стариков или скрюченных от гадких болезней женщин. Она не могла удержаться от уколов гадливости, когда приходилось менять им повязки и помогать донести ложку до рта.