Книга Лето в Российской империи, страница 155 – Дарья Кузнецова, Виктор Фламмер (Дашкевич), Игорь Евдокимов, и др.

Она приблизилась к инструменту, и в свете ее свечи постепенно проступила девушка. Родись она на тысячу лет раньше, и не в Российской, а в Римской империи, художники ваяли бы с нее богинь. Ее высокие скулы и огромные голубые глаза, в которых светился ум, могли бы стать источником вдохновения для поэтов, будь она вхожа в общество. Но Маруся была дочерью кухарки. А еще, как выяснила Варя в первую неделю их знакомства, музыкальным самородком.

— Напугала! – фыркнула Маруся. – Да если у тебя после дедка Потапа припадков не случилось, то и не мечтай, не будет. Давай-ка я тебе лучше сыграю что-нибудь добренькое.

Она поставила руки на клавиши, и из-под ее пальцев полились медленные аккорды. Варя затаила дыхание. Темная и сыроватая зала приходской богадельни, которую не любили, несмотря даже на пианино, наполнялась чем-то волшебным и возвышенным. Звуки гнали прочь болезнь и бедность, так насыщавшие воздух, что даже вдохи и выдохи казались грязными и с горьковатым послевкусием. Отсюда они разлетались по всем трем залам богадельни, проветривая души ее обитателей. Варя закрыла глаза. Маленькую вечность она просто плыла по звукам, качавшим ее, как мамины руки. Ей было спокойно. Когда же Маруся закончила, девушки вдруг поняли, что уже некоторое время были в комнате не одни. У самых дверей стоял, опершись о стену, здешний врач.

— Что же вы, Марья Петровна, такое время выбрали? – сказал он с укором. – Больным ведь спать мешаете.

— Да ведь, Лев Иванович, другого-то и нет! – возразила Маруся. – Работаем!

Лев Иванович подошел ближе. Он был молод, и, если бы не вечно хлюпающий нос, Варя могла бы назвать его даже интересным. Для себя она отметила, что врач не стал прерывать их, пока музыка не закончилась сама собой.

— А сейчас, выходит, все уже сделали?

Обе девушки виновато потупились. Врач бросил на них укоризненный взгляд.

— Ступайте, – строго сказал он, и они поспешили покинуть комнату.

Уже на пути к мужской палате Варе показалось, что она услышала какой-то звук. Будто кто-то одним пальцем нажал клавишу на пианино, а потом постеснялся продолжить.

Дед Потап лежал на койке, вытянув поперек живота больную руку, и пел. Голос у него был хороший, сочный, и напев он в кои-то веки выбрал такой, что не стыдно было послушать и юной девушке.

выводил он, и с соседних коек ему вторили тихим хором другие голоса.

Варя задержалась у входа. Темнота скрадывала уродства и болезни стариков, оставляя только пение, и на минуту девушка поймала то благоговейное состояние, которое про себя и называла служением. Ей показалось, что вот сейчас для нее распахнутся их истинные, бесспорно прекрасные души и она наконец сможет почувствовать к ним то самое высшее сострадание, о котором столько говорили медсестры. Некоторые мужчины из тех, что пели, сидели на койках, повернувшись к Потапу, а следовательно, и к Варе, и их серые от сумрака лица были умиротворенными и почти мудрыми, а глаза смотрели далеко за пределы общей спальни. В мыслях они бродили по своим жизням, перешагивая из воспоминания в воспоминание, и снова были подвижными, здоровыми и кем-то любимыми. Варе не хотелось входить. Она знала, что ее свеча и само ее присутствие разрушит этот хрупкий момент. Она ждала.