Книга Единственная для офицера, страница 27 – Ева Енисеева

И да, чёрт побери, он был хозяином положения.

Мое горло пересохло. Я поймала себя на том, что кусаю губы, следя за тем, как его ладонь ложится на чужую талию.

Это был самый длинный час в моей жизни.

Когда дверь за последней ученицей — Катей в её невыносимо розовых лосинах — наконец захлопнулась, я чувствовала себя вымотанной, как после десяти тренировок.

Я выключила музыку и подошла к полке с моими личными вещами, чтобы попить воды, а на деле, чтобы только спрятаться от него хоть на мгновение, выиграть себе время.

Но перед смертью не надышишься.

Его шаги по ламинату звучали как обратный отсчет.

— Пятнадцать, Алиса, — его голос, низкий и вибрирующий, заставил меня вздрогнуть.

Я не обернулась. Выпрямила спину, стараясь придать лицу выражение ледяного безразличия.

— Пятнадцать женщин и час моей жизни ты потратила на то, чтобы позлить меня.

Я сосредоточенно отпила воду.

— Производственная необходимость. — вернула ему я, ставя бутылку на место. — Ты же сам вызвался помочь, разве не так?

Я обернулась, и осеклась.

Захар не выглядел уставшим или злым. Он выглядел… голодным.

— О да, Лиса, ты права, я сам вызвался помочь, — он медленно протянул руку, и я замерла, не в силах пошевелиться. Его пальцы коснулись моей щеки, убирая выбившуюся прядь, и этот жест был пугающе нежным. — Но ты кое-что забыла.

— Что же? — выдохнула я, чувствуя, как слабеют колени.

— За всё нужно платить.

Захар рывком притянул меня к себе. Одной рукой он намертво зафиксировал мою поясницу, другой — переплел свои пальцы с моими, вжимая мою ладонь в свою грудь.

— Что ты делаешь? — выдохнула я.

На этот раз между нами не было и миллиметра воздуха.

— Забираю свой гонорар, Лиса.

И, не давая мне опомниться, он накрыл мои губы своими.

Мир рухнул.

В этом поцелуе не было нежности — только голод, злость и восемь лет ожидания, которые теперь вырывались наружу, сметая всё на своем пути. Он не спрашивал разрешения, он просто брал своё, сминая мою оборону.

А я… я пропала

Весь мой хваленый самоконтроль, годы выдержки и выстроенная по линеечке жизнь.

Это была плохая идея!

Очень плохая идея!..

В памяти всплыло воспоминание о нашей первой и последней ночи.

Тогда я тоже это чувствовала.

Чувствовала, что мир нереален, а реальны только мы двое.

Вспомнила, как мы одевались в тишине, нарушаемой только шорохом ткани. Захар помог мне застегнуть пуговицы, и его пальцы задерживались на моей коже чуть дольше, чем нужно. Он не хотел отпускать меня, словно чувствовал что убегу.

А я должна была убежать!..

Должна была…

— Пойдём, — хрипло сказал он. — Я провожу тебя до корпуса.

Мы шли по ночной территории академии, стараясь держаться теней. Это было наше последнее патрулирование. Захар держал меня за руку, переплетя пальцы так крепко, что было почти больно. Но тогда мне эта боль была необходима — она доказывала, что он настоящий, что он всё ещё здесь. А после я боли хапнула от всей души. Но это было после.

У дверей женского блока он остановился. Свет дежурного фонаря падал ему на лицо, заостряя скулы. Захар не выпускал мою руку, потирая большим пальцем мои костяшки. Его губы были чуть припухшими после наших поцелуев, а взгляд — затуманенным и непривычно мягким.

Безумная нежность — вот что было между нами.

— Спи, Лисичка, — тихо сказал он и поцеловал меня в кончик носа. — Хотя бы немного, а то завтра на построении совсем тяжело будет.