Книга Единственная для офицера, страница 5 – Ева Енисеева

Я вообще, блять, судя по всему, тогда не думал.

Я бил методично, вкладывая в каждый выпад всю ту ярость, что копил восемь лет. Я научился выживать там, где другие ломались, научился забывать лица врагов, но её лицо стояло перед глазами так четко, будто мы расстались час назад.

— Захар, ты полегче, груша не казенная! — Саня-тренер прошел мимо, качая головой. — Ты видел, кстати, Громова жалюзи закрыла? Обычно она их держит открытыми, говорит, ученицам полезно, чтобы на её танцоров смотрели. Мол пусть сразу привыкают к сцене. Вот мы с пацанами и смотрим! Такое шоу каждый день. Как танцуют, а. А ты нам весь кайф обломал!

— Я-то тут при чем? — я остановил снаряд ладонью, чувствуя, как горят сбитые костяшки.

— Так она из-за тебя закрылась. Ты на неё так глянул... как прицелился.

Я не ответил. Нанес серию коротких, злых ударов. Прицелился? Да я в неё восемь лет назад выстрелил в упор, только пуля, кажется, застряла во мне самом. Прямо там, где когда-то было сердце.

— Михалыч говорит, она тут залы арендует, — буркнул я, не прерывая ритма.

— Ага, — Саня привалился к колонне. — Пашет за троих. Вечерние часы все её. У неё там сейчас группа должна быть. Йога или типа того.

— Ясно, — я остановил грушу ладонью. — Саня, а муж её… Громов этот. Часто здесь бывает?

Саня нахмурился, вспоминая.

— Слушай, за три месяца я его ни разу не видел. Она говорит — военный, вечно по точкам. Мы еще смеялись — коллеги, мол. Но он ни разу не зашел, не встретил. Даже когда метель такая, как сегодня.

Я кивнул. Значит, “коллега”. Значит, тоже по точкам. Внутри шевельнулось странное, нехорошее чувство. А говорила, что военные ей не нужны.

Я тренировался до тех пор, пока майка не прилипла к телу, а дыхание не стало обжигающим. Только тогда остановился, тяжело опираясь лбом о холодную поверхность груши.

Дверь малого зала в очередной раз открылась. Сколько тренировок подряд она отвела?

Оттуда потянулись люди — запыхавшиеся женщины в ярких лосинах, пара пацанов с ковриками. А потом вышла она. Алиса стояла в дверном проеме, прощаясь с учениками. Тонкая шея, влажные от пота виски, несколько прядей выбились из хвоста. Она выглядела вымотанной. И все равно безумно красивой. Безумно.

Я сдал зубы и подхватил полотенце, направился к раздевалке. Мой путь пролегал ровно через её “территорию” — вот и повод сообщить радостную новость о том, что её лавочка прикрывается. Мне тоже нужны вечерние часы в этом зале.

Алиса заметила меня, когда между нами оставалось шага три. Она замерла, её пальцы судорожно вцепились в дверную ручку, костяшки побелели. Она явно надеялась, что я пройду мимо и больше никогда не появлюсь в её жизни.

Зря.

Пока я всё не выясню, никуда не уйду.

Я остановился напротив неё. Посмотрел в упор.

У неё аж дыхание сбилось. Грудь под черной сеткой вздымалась рвано, часто.

Мокрая. Сочная. Уставшая. А взгляд дикий. Так и хочется… блять. Может договориться с ней, по очереди будем зал занимать?

Взгляд упал на кольцо.

На упрямое выражение лица.

Нет.

Тут переговорами и не пахнет.

Я не сказал ни слова. Просто припечатал её тяжелым, выжигающим взглядом, в котором не было ни капли жалости, и пошел дальше — прямиком в кабинет администрации — к Михалыч у.

— Громова съезжает, — я оперся руками о его стол, нависая сверху. — С завтрашнего дня график малого зала меняется. Группа ССО заходит в восемнадцать ноль ноль. Ежедневно.