Книга Единственная для офицера, страница 75 – Ева Енисеева

Молчит — это полбеды.

Он молчит ОЦЕНИВАЮЩЕ.

Сидит, пристёгнутый, прямой как штык, рюкзак на коленях, и косится на меня каждые тридцать секунд.

Я даже посчитал мысленно.

Тридцать секунд — взгляд. Тридцать секунд — взгляд. Как радар.

— Ты быстро едешь, — выдал он наконец.

— Шестьдесят. Это разрешённая скорость. Вон знак, видишь? Разбираешься в знаках?

— Мама ездит сорок.

— Значит, мама — молодец.

Молчание.

Ещё один цикл радара.

— А почему ты руль одной рукой держишь?

— Привычка.

— Так нельзя. Надо двумя. Деда говорил.

Я положил вторую руку на руль.

Молча.

Потому что спорить с этим прокурором о правилах дорожного движения мне совершенно не улыбалось.

— Голодный? — спросил я.

— Нам нельзя есть до дома. Сначала руки помыть.

— Я помню. Ну ты голодный?

— Нет.

— А пить хочешь?

Пауза.

Тут он явно засомневался — пить видимо хотелось, а брать воду у меня — нет.

— В бардачке есть бутылка, — сказал я. — Не газировка. Просто вода.

Он подумал.

Достал бутылку.

Открутил крышку, отпил ровно глоток, закрутил обратно и положил на место. Аккуратно. По-хозяйски.

— Спасибо, — буркнул.

Прогресс.

Я уже собирался свернуть к дому — котлеты, синяя тарелка с самолётом, всё как Алиса наказала — когда мы проехали мимо поворота на старую трассу за городом. И там, в свете прожекторов, по укатанному снегу гоняли парни на мотоциклах. Ревели моторы, летели белые фонтаны, кто-то закладывал виражи.

Пацан прилип к стеклу так, что чуть нос не расплющил.

— Это что? — выдохнул он, мгновенно забыв про свою войну.

— Это мотокросс.

Он смотрел, не отрываясь, даже пропустил цикл радара. И теперь на его лице не было недоверия. Просто восторженный пацан, который увидел рычащие железки на снегу.

И я понял, что котлеты подождут.

Вздохнул, прекрасно понимая, что это возможно худшая моя идея.

Но может и лучшая.

— Хочешь посмотреть поближе?

Даня резко обернулся. В серых глазах — моих — боролись восторг и долг солдата держать оборону.

— Мама сказала домой.

— Мама сказала поужинать. Поужинаем позже. — Я уже сворачивал. — Двадцать минут. Посмотрим и поедем.

— …Ладно, — сказал он таким тоном, будто делал мне огромное одолжение. А сам уже отстёгивал ремень, чтобы лучше видно было.

Я знал на этой базе мужиков — пара ребят из бывших служили со мной.

Заехали, поздоровались.

Мой пацан вылез из машины и встал столбиком, заворожённо глядя, как по укатанной снежной петле проносятся мотоциклы. Внедорожные, на шипованной резине, забрызганные снегом по самый бак.

Рёв, треск, снежная пыль из-под заднего колеса.

— Корсаков! — окликнул меня Колян, заглушив движок и стащив шлем. От него валил пар. — Какими судьбами? А это кто с тобой?

— Сын, — сказал я.

Блять. Пиздец.

Мне кажется, я первый раз произнёс это вслух.

Перед чужими людьми.

“Сын”.

Так буднично, будто всю жизнь так говорил.

В груди что-то сжалось. Хорошо так сжалось.

— Сы-ы-ын? — Колян присвистнул, разглядывая пацана. — Так это ж копия твоя! Один в один! Здорово, боец. Мотоциклы любишь?

Даня смотрел на байк снизу вверх, приоткрыв рот. Шапка съехала набок, глаза горят.

— А он по снегу как не падает? — выпалил он, забыв даже поздороваться.

— Ну а как по земле не падает? Тут так же. Резина шипованная, — Колян похлопал по колесу. — Видишь, шипы? Они в каше этой снежной цепляются. Поедешь кататься?