Книга Доверие Точка возврата, страница 24 – Ева Шах

Снаружи снова шел снег.

Машина была теплой.

Кофе — допит.

Разговор — не закончен.

И день, кажется, собирался добить меня окончательно.

Глава 6

Глава 6

В кардиологии утром пахло тем же, чем и ночью, только сильнее: хлоркой, кофе из автомата, чужими переживаниями и тем особенным больничным воздухом, который как будто проходит через фильтр человеческой беспомощности. На удивление, утро не делало это место ни светлее, ни добрее. Просто добавляло подробностей.

Пожилая дама в халате медленно шла по коридору, волоча за собой тапки с обреченностью античного хора. Молодой парень у окна говорил по телефону так тихо, словно боялся, что лишний децибел может ухудшить кардиограмму кого-то из родных. Медсестры двигались быстро и слаженно, как люди, давно понявшие: чужие трагедии не повод опаздывать на обход.

Мама уже ждала нас у палаты.

Она посмотрела на меня, потом на Андрея, потом снова на меня.

Взгляд был красноречивый. Очень.

В этом взгляде было все: «не сейчас», «не при мне», «я потом спрошу» и «если вы двое опять что-нибудь устроите, у меня будет второй пациент в семье, и это будете вы».

— Как он? — спросила я.

— Лучше, — ответила мама. — Уже спорит с медсестрой насчет каши.

Я закрыла глаза на секунду и благодарно выдохнула.

Папа, спорящий насчет каши, это почти символ стабильности мира. Где-то есть смерть, налоги и политические кризисы, но пока мой отец способен скандалить из-за больничного завтрака, все еще можно надеяться на лучшее.

— Врач будет через десять минут, — сказала мама. — Сказал, зайдет в ординаторскую.

— Хорошо.

Мы вошли к папе.

Сегодня он выглядел лучше. Бледный, да. Уставший, да. Но уже не такой серый, не такой пугающе хрупкий. На тумбочке стояли стакан с водой, очки, газета и пакет с мамиными домашними сухарями, потому что даже инфаркт не смог отменить ее убежденность, что человека можно вылечить правильной выпечкой.

— О, явились, — сказал папа, увидев нас. — Вся делегация. Можно начинать совет директоров.

— Ты вообще умеешь просто полежать? — спросила я, подходя ближе.

— А я что делаю? Я лежу с исключительным талантом.

— И говоришь при этом без остановки.

— Так сердце-то, слава богу, не язык.

Мама всплеснула руками.

— Сергей!

— Что «Сергей»? Я пациент. Мне положены слабости.

— Тебе положен покой.

— Покой мне только снится, и то в плохую погоду.

Я не выдержала и улыбнулась.

Папа поймал это и сразу смягчился. Он всегда чувствовал, когда надо перестать клоуничать и просто быть рядом. За этим его ехидством жила очень точная, очень мужская нежность — не в словах, а в выборе момента.

— Иди сюда, — сказал он мне.

Я подошла.

Он взял меня за руку. Посмотрел внимательно.

— Спала плохо?

— На редкость проницательно.

— Глаза красные.

— Это мода такая.

— Дрянная мода.

— Согласна.

Его пальцы чуть сжались.

— Не бойся.

И вот тут мне стало почти невозможно держать лицо.

Потому что именно так всегда бывает с родителями: они лежат под капельницей, а успокаивают тебя. Слабеют они, а беспомощно снова становишься ты. И никакой взрослости на это не хватает.

— Я не боюсь, — соврала я.

— Врешь, — спокойно сказал папа.

— Врешь не менее убедительно, чем она, — вставил Андрей от окна.

Я резко повернула голову.

— Простите, а кто вас сегодня назначил комментатором моего внутреннего состояния?