Книга Доверие Точка возврата, страница 37 – Ева Шах

— А их не осталось?

Я уставилась на него.

Нет, ну надо же.

Какой своевременный вопрос.

Как будто я и так не сидела по уши в эмоциональной трясине.

— Андрей, — медленно произнесла я, — у нас с тобой из простого остался разве что состав воздуха. И то местами спорно.

Он отвел взгляд и кивнул.

Принял.

Опять.

Меня это начинало выводить из себя отдельно. Когда он спорил — хотя бы было за что цепляться. А когда вот так, спокойно, почти покорно принимал каждый мой укол, я чувствовала себя не победившей, а виноватой.

Отвратительное ощущение.

— Твоя мать… — начала я и осеклась.

— Что?

— Ты поедешь к ней?

— Да.

— Сегодня?

— Да.

Я закусила губу.

Вот тут уже стало неуютно по-настоящему. Потому что одно дело — чужая неприятная свекровь в прошлом. И совсем другое — мать человека, который только что узнал, что эта самая мать сознательно подделала письмо, добив его брак и, возможно, лучшие чувства в его жизни.

Это не семейный конфликт.

Это уже почти античная трагедия с хорошими пальто и плохими манерами.

— Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой? — спросила я прежде, чем успела подумать.

Он посмотрел на меня так, что я немедленно захотела отмотать секунду назад и затолкать вопрос себе обратно в горло.

— Нет, — сказал он. — Не хочу.

Почему-то это задело.

Совсем чуть-чуть.

По-идиотски.

Как будто я сама предложила стоять рядом на минном поле, а мне вежливо ответили: благодарю, у меня персональное саморазрушение.

— Хорошо, — сказала я слишком ровно.

Он это услышал. Конечно.

— Не потому, что не хочу тебя рядом, — сказал Андрей. — А потому что не имею права снова втягивать тебя в это.

Я потерла лоб.

— Слушай, может, ты все-таки иногда будешь формулировать менее опасно? У меня после твоих фраз внутренний мир либо падает в обморок, либо начинает писать стихи.

На этот раз он действительно усмехнулся.

Чуть-чуть.

Почти болезненно.

— Постараюсь.

— Не надо. У тебя всегда плохо получалось «постараюсь». Ты или делаешь, или рушишь. Промежуточные состояния тебе не идут.

И вот тут он вдруг поднялся.

Обошел стол.

Остановился рядом.

Я тоже встала — инстинктивно, слишком быстро, будто если останусь сидеть, окажусь уязвимее, чем могу себе позволить.

Мы стояли очень близко.

Так близко, что я слышала его дыхание.

Так близко, что воздух между нами стал почти плотным.

— Я не хочу больше ничего рушить, — сказал он.

Голос низкий. Тихий. Неуверенно уверенный — так тоже, оказывается, бывает.

У меня пересохло во рту.

Потому что таким голосом не говорят случайные вещи.

Таким голосом обычно говорят правду, за которую потом долго расплачиваются.

— Поздновато ты определился, — ответила я.

— Да.

— И что теперь?

— Не знаю.

— Это начинает раздражать.

— Меня тоже.

Я смотрела на него, и мне хотелось одновременно толкнуть его в грудь, обнять, выставить вон и потребовать, чтобы он немедленно остался.

Невероятно, насколько быстро один мужчина способен вернуть женщину к состоянию, в котором она сама себе кажется плохо организованным стихийным бедствием.

Он поднял руку.

Медленно.

Очень медленно.

Я могла бы отстраниться.

Должна была.

Но не двинулась.

Его пальцы убрали с моей щеки выбившуюся прядь волос.

Всего одно касание.

Легкое.

Почти невесомое.

Но меня ударило так, будто он дотронулся не до щеки, а прямо до всего, что я три года заколачивала внутри досками.