Книга Не дёргайся, граф! Снимаю!, страница 88 – Светлана Томская

Я закрыла дневник, убрала его под подушку и задула свечу. Но если, когда я начинала читать, глаза слипались, теперь сонливость как рукой сняло.

Я лежала и смотрела в потолок. Неважно, какой сейчас век. Ничего не меняется в человеческих отношениях.

Корсаков, возможно, не так уж и виноват в появлении романтических фантазий у Кати. Но он не мог не видеть, что девочка им очарована. Это всегда заметно. Наверняка спровоцировал, а потом опомнился и обдал холодом.

И я идиотка с этой его фотографией. Подставилась.

Но теперь всё.

Хорошо, что я уже решила не появляться на завтрашнем обеде. Если этот предводитель что-то себе вообразил насчёт того, что Катя, то есть я, по-прежнему к нему неравнодушна, завтра же он убедится в обратном.

* * *

Проснулась я рано. Дом ещё спал. Очень хотелось понежиться в постели, но я решительно откинула одеяло. Путаясь в длинной ночной рубашке, начала утреннюю разминку.

Сурья Намаскар сегодня далась заметно легче, чем неделю назад. Тело привыкало. Я дышала, тянулась и думала о том, что надо всё-таки придумать какой-то другой вариант одежды для тренировки. Очень не хватало обычных штанов и футболки.

После зарядки проснулся аппетит. Мне померещился запах выпечки. Я не выдержала и приоткрыла дверь. Запах стал сильнее. Не весь дом спал. На кухне уже кипела работа.

Можно было, конечно, позвонить и потребовать горячей воды для умывания, но… не было у меня привычки по-барски эксплуатировать людей. Кувшин с холодной водой и тазик были в моём распоряжении, и я, как могла, умылась.

Что там насчёт выпечки? Не пора ли навестить кухню?

Я огляделась. На спинке кресла висел шлафрок — так «по-басурмански» Марфа называла широкий тёплый халат с поясом, тёмно-синий, из плотной байки, подбитой ватой.

Насколько я знала, и в двадцать первом веке в европейских домах топили скупо. Сейчас, в девятнадцатом, должно быть, ещё хуже. Так что неудивительно, что слово немецкое. Немцы знали толк в тёплых вещах.

Я накинула этот самый шлафрок поверх ночной рубашки, запахнула его, обернув вокруг себя едва ли не в два раза, и подвязала поясом.

Я бесшумно спустилась по лестнице. Войлочные тапочки скрадывали звук.

На первом этаже запах стал сильнее. Я на него и пошла. Пахло выпечкой, костром и чуточку чем-то едким.

До кухни я не дошла. Одна из дверей приоткрылась, и в коридор вышла Поля с веником и жестяным совком на длинной деревянной ручке. Глаза её при виде меня испуганно округлились.

— Барышня! — выдохнула она. — Что случилось?

— Ничего страшного, — ответила я. — Проснулась, и захотелось попить чего-нибудь горячего.

— Что же вы не позвонили? Я бы прибежала или Глашка. Горячую воду принесли бы.

— Позже воду. Сначала на кухню зайду.

Отвертеться от помощи Поли не удалось. Оставив совок и веник, она забежала вперёд меня и толкнула кухонную дверь.

На меня приятно дохнуло теплом и хлебным духом. В уже растопленной печи явно что-то готовилось.

У длинного стола стояла плотная женщина лет сорока пяти в белом переднике и тёмном платке, с засученными рукавами. Она раскатывала тесто.

— Аксинья Тихоновна, — негромко сказала Поля, — барышня к вам.

Кухарка подняла голову.

— Доброго утра, Катерина Павловна. Что-то раненько вы.

— Замёрзла немного, и есть хочется. Не дотерплю до завтрака.