Книга Храмовница, страница 146 – Елена Тимофеева

— Меня поучила бы, — раз обратился к начальнице Далер.

— Как-нибудь, — отмахнулась она.

Не до него было, ярость выжигала нутро, боль потери выматывала душу. Крепкая медовуха оглушала, гасила ночные кошмары, а новь дня возвращала к сумраку будней.

По первому снегу дозорные притащили в ставку скальда.

— То божий человек, — с порога сказал Булат, — не обижай его, Демира.

— Как можно! — проговорила она, поднимаясь с лавки, вглядываясь в лицо полонника и не веря тому, что видит. — То ж Бойка! — прошептала, не удерживая хлынувших слёз.

Шагнула навстречу и крепко обняла растерявшегося странника.

— Не в себе она малость, — пояснил Булат, снимая доху, — с горя рассудком тронулась. Родных её убили, деревню выжгли, теперь она всех солдат без разбору сечёт. А ты не солдат, тебя не тронет, я те сразу сказал: "Не ссы!" Обогреем, накормим, только потешь сказкой мою любушку полоумную!

— Иди ты на хер, Булатка! — отозвалась Демира, отпуская Бойку и вытирая слёзы. — Я, коли свихнусь, то после тебя только! То знакомец мой старый, скальдушка захожий. Последняя память о мирных днях моих. Ох, хлопцы, — потребовала, — всё на стол мечите, кормите его от пуза, поите допьяна дорогого гостя!

— Это ж ты, — прошептал изумлённый скальд, — жрица Солнца!

— Я, — она смотрела на него, а видела крыльцо родного дома, Зофью, сидевшую на ступеньках с миской рыбы на коленях, дедушку с охапкой рогоза в руках.

— Так как же... — Бойка договорить не смог, в голове не укладывая ту деву с отрешённым взором, в белом льняном платье, которой коснуться нельзя было, и эту женщину с резко очерченными скулами, тёмным обветренным лицом и волчьей яростью в глазах.

— Он правду сказал, — кивнула Демира в сторону Булата, — солдаты Аль Магруфа убили всех моих родных и сожгли деревню. Я одна осталась.

— И... — опять голос изменил скальду, слова в горле застряли.

— И Веснянку твою, вдовушку, и ребят ейных, — не пощадила его начальница. — Сказала же тебе: всех. Я одна осталась. Выпей, — она подошла к столу, налила в кубок медовухи, — выпей за помин душ их! — подала ему чашу в руки. — Пей! — велела, и опять потекли слёзы по лицу её. — И потешь меня, скальдушка, — попросила, — спой про того безумного, что вечную молодость обрёл, пройдя пустыню бога света! Как звать-то его? Запамятовала я!

— Арий Конрад! — тихо ответил скальд, поднёс к губам посуду с хмельным зельем, глотнул раз, другой, проливая на бороду, и отставил. Утёрся и вдруг заплакал, не стыдясь разбойников, так потрясло его то, что услышал и увидел сейчас.

Песок заглатывал ступни уставшего путника, шептал колыбельные, осыпаясь с потрескавшейся кожи сапог. Манил лечь, закрыть глаза, закончить долгую дорогу.

В раскалённом безоблачном небе парил гриф. Поймав поток жаркого воздуха, распахнув крылья, кружил над одиноко бредущей по белому песку человеческой фигуркой. Выжидал.

Но вечер сменил день, а путник всё так же упрямо брёл вперёд, лишь изредка останавливаясь и касаясь перемётной сумы. Улыбался растрескавшимися губами, нащупав через толстую кожу золотой сосуд с эликсиром вечной молодости, и продолжал свой путь.

Ему нужно было пережить ещё несколько часов, пройти последние мили в белой пустыне и дождаться рассвета, который он встретит уже на своей земле. И когда путь будет завершён, он достанет из мешка изящный узкогорлый кувшин, сожмёт его в тонких пальцах, выбьет пробку, прочтёт заклинание и, смеясь в лицо утренней заре, выпьет всё зелье до капли. Нужно лишь дождаться рассвета. Всё начинается там, где кончается ночь.