Книга Храмовница, страница 148 – Елена Тимофеева

Она подошла, одетая, собранная, взяла две ложки, одну ему протянула.

— Садись, — велела, — похлебаем с одной миски.

Ели молча. Она не голод утолить, а потому, что надо набраться сил, и ему кусок в горло не шёл, потому что она впервые оказалась так близко, вплотную, руку протяни и коснуться можно. Как тогда, когда сидела рядом с ним на ступеньках крыльца своего дома.

Та же Демира, но теперь далёкая, чужая. Резко очерчены скулы, ссадина на лбу — с Булатом давеча ристалась, оба пьяны были, едва на ногах держались. Разругались от безделья, она в него миской с тушёными бобами швырнула, да промахнулась, а Булат всерьёз обиделся, встал и надел ей на голову крышку от супового горшка. Демира тут же за меч схватилась, да рядом Халзан оказался так вовремя, оружие отнял, дал по черенку от лопаты обоим и выгнал во двор охолониться.

Поединщики постучали палками, поливая друг друга отборной бранью, потом Демира оступилась на мокрой земле, упала, приложилась лбом о выступивший из земли корень. Булатка тут же рядом оказался, поднимать стал и тоже не удержался, следом опрокинулся, да ладненько так, как раз на командующую. И забылись обиды, прижал её к земле, губами к губам приник, и она не противилась, обняла его крепко. Целовались долго, уж и дыхание у обоих сбилось, и рука Булата на всём честном обзоре под рубаху начальнице влезла.

Далер на крыльце стоял, видел всё. Да все видели, кто во дворе был. Демира с Булатом бы и не смутились прямо там, на утоптанной сырой земле в блудный грех впасть, да опять Халзан подоспел. Поднял обоих за шкирки, точно котят шкодливых, обругал по-чёрному и спать потащил.

Утром атаманша, смурная, с опухшими глазами, жадно хлебала разведённый водой капустный рассол, а потом заварила щёлок и пошла стирать изгвазданные мокрой землёй порты да рубаху.

Весело жилось, что и говорить. Редкий день не напивались в сопли. А лучше так, трезвая-то командующая злее медведя-шатуна. Хмельного зелья в достатке было, на вылазках случалось добывать, да и Миронка приладился бражку гнать из прошлогодней сахарной свёклы. Крепенькая, крупная, она хорошо сохранилась в сухом прохладном подполе, даже не задрябла, заботливо прикрытая листочками папоротника.

Далер смотрел не в миску с едой, а на ладони Демиры. В царапинах, в затвердевших мозолях, костяшки сбиты, кожа обветренная, сухая. Руки не девушки — воина.

Их пальцы случайно соприкоснулись, когда брали хлеб. Её не смутило это касание, а его аж в жар бросило, дрожь прошла по телу. Дотронулся до руки той, на которую лишь смотреть можно было. А теперь иным дозволено не то, что коснуться... Вон, с двумя мужиками живёт.

Братья спустились в трапезную, Халзан пристойно одетый, Булат в нижней рубахе и исподних портах, зевая на ходу, голову почёсывая. Подошли, обняли подругу. На Далера и не глядели, будто его тут и не было.

— Долгие проводы — лишние слёзы. — Командующая бросила ложку в пустую миску, утёрла губы и встала. — Не тревожьтесь, — успокоила, оглядев дружков своих, — вернусь в срок, — и крепко расцеловала обоих.

Не просто по-товарищески, прощаясь, а чувственно, как женщина целует мужчину. И видно было, не от безысходности она с ними, привязана искренне, любит их обоих. Может, это не та любовь, что бывает, когда сначала смотрят друг на друга, говорят, а потом понимают, что пришло притяжение. По-иному, по-родственному, но теплом наполнено её сердце, тут нет сомнений.