Книга Храмовница, страница 161 – Елена Тимофеева

— Булат, — ответил он и удержал её, поторопился успокоить: — Жив пока! Постой, послушай, Демира, не рвись, смотри на меня! — встряхнул её, прижал к себе. — Выдохни, остынь, попей! — потребовал. — Твоё отчаянье тут не поможет! — взял её за руку, повёл по ступеням.

Далер огляделся: никого нет, непривычно тихо, пусто. Где же люди? Покликал Мирона, не дозвался, оставил во дворе коней, вошёл в трапезную, черпанул из ведра воды, жадно выпил.

Демира сидела на лавке у стола, во все глаза смотрела на Халзана. Он говорил быстро, доходчиво обсказывая самую суть:

— Отрядишко мелкий попался. Булатка каторжан с собой взял проветрить, чтоб не кисли. А они же как дорвутся, краёв не видят. Пригнали телегу с овсом и вина бочонком. Вино они, ясны оченьки, в лесу ещё испробовали. А как они пробуют, ты знаешь, Демира, как не в себя льют. Въехали в крепость, едва о делах доложились, как орать давай да корчиться, блевать с кровищей. Каторжан трое преставились: Михан и Подар сразу, Кляп сутки мучился, орал дурником. Ярём одноглазый жив пока, в беспамятстве горит. И Булат так.

— Отравленное вино подослали, — давясь словами, еле вымолвила Демира, поднялась с лавки, скинула доху.

— И овёс травленый, — добавил Халзан. — То случай, что Мирон на радостях не всем коням отсыпал, полтабуна на выпас уводили хлопцы. Теперь коней у нас почти что вполовину убыло. Потому и тихо так, в овраг третий день свозят и пожигают там. В ставке, считай, пять душ народу.

— Потом про это! — оборвала его она. — Идём к Булату! — и застучала подковами сапог по ступеням.

— В печи похлёбка! — бросил через плечо Далеру Халзан, поспешая за подругой. — Поешь, и ей налей!

Демира влетела к горенку, где ночевали они втроём, где всё прибрано ею было, по-женски обихожено. Половики узорные для тепла, чтобы босые ноги не студить, пуховые подушки в луком крашеных наперниках, светец резной для лучин, сундук, застланный мягкой шкурой, чтобы сидеть удобно. Столик малый, подсвечник ставить, кувшин или посудину какую, покрыт вышитой отбеленной скатёркой.

Теперь на столике стояли два горшочка, чаши. У широкой кровати, где Демира спала, угревшись между братьями, топталась женщина, курила в воздухе пучком полыни. Повернулась на стук двери, и воительница увидела морщинистое, тёмное лицо, цепкие чёрные глаза.

— То знахарка, Кабарга, с деревни привели, — пояснил Халзан.

На постели недвижимо лежал Булат, до пояса голый, в нижних портах, бессильно разбросав загорелые руки в буграх мышц. Закинув голову назад, дышал в беспамятстве часто и хрипло. Кудри мокрыми колечками прилипли ко лбу, синие круги очертили закрытые глаза с длинными, на зависть девкам всем, ресницами.

— Булат, соколик! — Демира бросилась к нему. — Очнись, мой ясный! Открой глазки! Мой светик, как же ты... Очнись!

Дотронулась до его плеча и отдёрнула руку, опалённую жаром предсмертной лихорадки.

— Булат! — заорала дурниной, схватила его, приподняла, затрясла в исступлении. Захлебнулась в крике, увидев, как бессильно мотнулась его голова, точно мешок с мякиной, примотанный к палке, что для забавы детьми делались, в окна стучать, людей пугать.

— Не трожь его, Демира, не тереби! — Халзан оттащить её хотел, она обернулась, посмотрела на него, перевела взгляд с его лица — живого, смуглого, большеглазого, — на лицо Булата, в красных пятнах, с бледными, зеленью обмётанными губами, в которых с рваным дыханием гасли последние искорки жизни.