Книга Храмовница, страница 173 – Елена Тимофеева

— Без баб? — сузились чёрные глаза Демиры. — Без баб тебе печально? — медленно повторила она. — Кому ещё без баб печально зимовать? — спросила, обводя тяжёлым взглядом разбойников, всматриваясь в каждого.

— Дак, командующая... — тушуясь, опуская долу очи, пробормотал Буслай, — дак худо нам без баб-то...

— Худо! — поддакнул и Корнил.

— Ты вон! — собой не владея, проорал Силан. — С ними вон! — показал на Булата и Халзана. — Энтот! — махнул рукой на Далера. — С ведьминой внучкой! А нам как?

— Ой, ду-ра-ак! — выдохнул как выплюнул доселе молчавший Булат. — Это ты зря сказал!

Халзан, подобравшийся как зверь перед броском, лишь дышал часто и коротко, раздувая ноздри, но ничего не сказал за всё время перепалки.

— Бабы, стало быть, не хватает вам? — Бледная как нежить Демира, поднялась из-за стола, переступила через лавку.

Скинула сапоги, рванула через голову рубаху, стащила порты, спеша, топча ногами. Перебросила вперёд косу, в которую теперь вплетала и отросшие справа пряди, полукругом ведя по затылку. Халзан к ней было кинулся, да застыл на месте, не осмелился остановить.

Будто волна на скалу налетела и разбилась об неё, отхлынула назад, так и разбойники подались вперёд, протянув руки, как слепые, и отшатнулись. Единый протяжный полустон-полувыдох пронёсся по трапезной. Потому что в первый миг не поверили тому, что увидели.

Их атаманша стояла перед ними босая и голая, свободно опустив красивые руки, смотрела, не мигая, и в её чёрных глазах на белом бескровном лице горел нечеловеческий, потусторонний огонь. В людском взгляде не увидишь такого. Так смотрит, вжигаясь в твой разум тот, кто преступил черту, зашёл в загранье, кто видел маску смерти и перед кем в последний миг небесный страж захлопнул врата вечности.

Но не в глаза Демиры смотрели разбойники. Их взгляды прослеживали путь завитков и стрелок в цветах и солнечных лучах, спускающихся с её груди через живот на крепкое круглое бедро. На белизну плеч её глядели с голодной жадностью, на ноги, стройные, длинные, точно резцом скульптора высеченные в мраморе, на треугольник тёмных волос внизу живота. Для этих отверженных, внезаконных, гонимых и скрывающихся людей всё в этот миг утратило смысл, перестало существовать. Была только она, её красота, её плоть, только она — женщина, величайшая власть и бездна падения, безупречная святость и грех распутства, чистейшая радость и неизбывная печаль. И каждый, чья рука долгие дни баюкала рукоять меча, хотел, чтобы ладонь вспомнила, каково это — лечь чашкой на женскую грудь, чуть сжать пальцы, ощутив её нежную упругость, отпустить и снова сжать.

И опять поднялась, взметнулась волна, но прошла ровно шаг и снова отхлынула, теперь разбившись о её взор, полный испепеляющего презрения и чёрной ненависти. Вперёд качнувшись, разбойники отступили назад, отброшенные, пронзённые острыми копьями её взгляда. И тогда она заговорила:

— Я готова утолить огонь каждого, кто победит меня в честном бою! — Прошла к лавке у печи, куда сбросила свои доспехи, взяла меч, с лёгким звоном вынула из ножен и повернулась к оцепеневшим товарищам. — Кто первый? — спросила, поднимая грозное оружие.

— Чё застыли? — издевательски усмехнулся Булат. — Нет желающих опозориться? Условия неподходящи? Или вспомнили что? Може, как она государевым солдатам носы отсекала? Или как промеж ног топором рубанула тому вымеску в трактире Яниса? А може, тот разок на память пришёл, когда на облаве чуть не пополам мечом развалила воина, что поболее тебя был, Силан! Или ещё что, а? Псы помойные! — Он встал перед Демирой, закрыл собой. — Вы на кого свои хвосты облезлые подняли? — уронил презрительно. — До вас не допёрло ещё, что она не из тех, кто чьи-то прихоти справляет? Что не её — она выбирает!