Книга Храмовница, страница 172 – Елена Тимофеева

Ендова обошла запоздавших трапезников, опустела, и Мирон опять наполнил, протянул атаманше. Демира, поймав уже первый хмель на пустое брюхо, чашу не отринула, ещё припила, закусила хлебом, дохлебала кулеш.

— Говорите, — потребовала, — что сволоклись, спать не ложитесь? Что сидите, будто языка лишившись? Что гнетёт? Не томите, выкладывайте.

— Когда квитаться пойдём, командующая? — отважился спросить, что на умах у всех было, Буслай. — За Михана, Подара и Кляпа, за Булата и Ярёма, что к богам едва не отправились, за коней потравленных?

— Весной, — ответила Демира, обтёрла ложку последним кусочком хлеба и кусочек тот съела.

И без того за столом тихо было, а теперь, когда она крошки в ладонь сметала, так не слышно стало и вздоха. На миг лишь. А потом загудела трапезная разноголосым ропотом.

— Как — весной?

— Зима ж только зачалась, весна не близко!

— А зимой-то что, руки сложа сидеть будем?!

— Нечто не поквитаемся?!

— До весны что же, попустим им?!

Демира оглядела растерянных, раздосадованных её решением товарищей и хладнокровно обронила:

— До весны попустим!

— Да ты что, командующая! — Вскочил из-за стола Буслай, рванул ворот рубахи, будто воздуха ему не хватало.

— Да за зиму их перещёлкать сколько можно! — вскипел и Корнил.

— Ты сейчас шутить изволишь, атаманша? — Нехорошо прищурился Силан, коренастый, всегда сердитый мужик со шрамом на лбу. — Скажи, что пошутила, что зиму сиднем просидим?

— Не до шуток мне, — устало отозвалась Демира, снова прикладываясь к ендове с медовухой. Отпила, утёрлась рукавом, оглядела вразнолад гомонящих разбойников. — Расходитесь! — велела. — Спать всем!

— Что удумала, обскажи! — потребовал Силан.

— Завтра! — отрубила она и обратилась к Далеру: — Карту нарисуешь?

Он кивнул.

— Сейчас! — рявкнул Силан. — Сейчас скажи!

Его поддержали, ропот усилился. Многие с мест сорвались, стояли напряжённые, измученные бездействием и неизвестностью, жадно требовали ответа.

Мирон растерянно оглядывался. Раскол хлопал короткими редкими ресницами, тупой, исполнительный, не понимал, почему дружки разгалделись, чего хотят. Никлас, недавно из опалы начальственной вышедший, сидел тише воды, в плечи голову утянув.

— Вы чё, мужики, вы чё?! — бормотал услужливый Йохим.

Каторжане беглые, последними к отряду примкнувшие, волю голосу не давали, ума хватало на рожон не лезть, не разобравшись. Оглядеться стоило.

Впервые слову командующей восперечили, не подчинились беспрекословно. Один смутьян посмел против молвить, а за ним другие подтянулись. Не хотели её дальше слушать, не верили ей. Имя Хрюши больше не охраняло её, не давало весомости. И грозный облик братьев прежнего атамана, что стояли побледневшие, слова не произнося, за спиной Демиры, не сдерживал протестующих.

Жажда мести иссушила их, нетерпение лишило трезвой расчётливости, толкало на безумные поступки. Неумолимо приближался, сгущался, готовый разразиться народным гневом, мятеж.

— Ты кто, чтобы требовать от меня слова здесь и сейчас же? — бросила атаманша Силану в лицо. — Сказано тебе: завтра узнаешь! Проваливай с глаз, говорлив больно стал! И радуйся, что устала я с дороги! В караул с утра встанешь, голову остудишь!

— Сейчас скажи! — с ещё пущей решимостью повторил дерзкий разбойник. — Мы будем зиму сидеть тут, не воздав по заслугам обидчикам? Без ратных дел, без выпивки, без баб, потому что ты так велишь?