Книга Храмовница, страница 169 – Елена Тимофеева

— Да ладно? — не поверил Булат. — Энтот-то малахольный?

— Точно так тебе говорю, — подтвердила она. — Вон и Халзан подтвердит, потом расскажет, как тебя врачевали вчера. Так что помягче слова-то выбирай, а то как бы пожалеть не пришлось!

Булат оглядел притихших, настороженных разбойников, пожал плечами, веря и не веря.

— Да ну вас! — сказал, поднялся с лавки и потопал в нужник.

Демира сделала знак Халзану, он чуть заметно кивнул, встал и пошёл за братом.

— Добро, — согласилась Кабарга, проследив за ними взглядом, — а то брякнется где-нито. Слаб ишшо. Дни три тут побудем, — решила, обращаясь к атаманше, — пока оклемаются ладом твои болезные.

— Как скажешь, — не возражала Демира. — Всё, что хочешь, проси, ничего не жалко. Спалось-то как вам, удобно? Может, надо чего?

— Чего мне, старой, надо? — свела лохматые брови знахарка. — Сыта, одета, чего мне ещё? Холстин бы на новую рубаху, юбку пошить тож, вона, исшеркалась вся, скоро станет, что твоё сито. Шерсти, безрукавку связать, платок.

— Всё получишь, — обещала Демира. — А внучке твоей?

— А ей он, — Кабарга уставила в Далера узловатый палец, — всё, что потребно, даст. Вон, глянь на рожу евонную, сам не в обиде!

— Тебе ли, бабка, Булата за язык попрекать?! — рассмеялся Далер, поднялся с лавки, потянул за руку Форельку. — Сама метёшь, не спотыкаешься! Мы за грибами, Демира, — доложился командующей. — Последние грузди идут, соберём, зима со дня на день ударит. Бабка, ты без внучки управишься?

— Управлюсь, ступайте! — отмахнулась Кабарга. — Форелька, осинных веточек наломай мне.

Блаженная не изменилась в лице, услышала ли, поняла, не разобрать по ней было, встала и пошла за Далером.

— Аж дрожь по хребту! — шепнул Буслай Корнилу. — Ни в жись не залез бы на такую!

— Дак сказала ж начальница тебе! — Корнил повернулся, постучал ему пальцем по лбу. — Ведьмак он! Она ведьма, и он ведьмак, вот и ладно им! Допёр?

Булат и одноглазый Ярём выздоравливали медленно. К ночи обоих лихорадило, к утру отпускало, полдня спали, маялись животом, долго донимала слабость, и дрожь из рук не уходила.

Булат ныл, бранился, просил то медовых пышек, то пирогов с грибами, то спинку ему погладь, то сказку расскажи. Всегда полный бьющей через край жизнью, он с трудом переносил вызванную хворью немощь, изводил домашних, выплёскивая на них обиду за вынужденное бездействие. Демира его придирки сносила безропотно, жалела от всего сердца, баловала точно дитя. Знала: поправится, прежним станет. Живой, главное, живой, ушёл от смерти! А Халзан не сдержался однажды, допёк его меньшой братец, то жарко ему, то холодно, то открой окно, то закрой окно, подушка жёсткая, одеяло кусачее.

— Вставай и стели сам, поросёнок! — рявкнул в сердцах. — Ступай в сенник, набивай себе новую подушку! Надоел хуже комара пискучего, пуще коросты липучей!

Булат открыл рот, хотел отлаяться по привычке, да не посмел, буркнул что-то про себя, к стенке отвернулся и с головой накрылся. А утром поднялся молча, пока спали Халзан и Демира, и, когда проснулись они и сошли в трапезную, уж вытягивал ухватом из печи горшок с кашей, которую сам и сварил.

Кабарга с Форелькой у внезаконных больше недели прожили. На второй день, как болезные в себя пришли, выпал снег, и возвращаться в деревню нельзя было, след хорошо виден, выдаст ставку, дорогу укажет.