Книга Храмовница, страница 204 – Елена Тимофеева

Она видела Силана, вымещающего боль обманутой надежды в кулачном бою с таким же здоровяком, как и сам. Отбрасываемый пудовым ударом, он поднимался и валил с ног врага, падал ему на грудь и вбивал его в камни мостовой. Она видела утончённо-прекрасную дуэль Далера на кинжалах. Бывший оброчный писарь, мнивший, будто он не убийца, отточенным клинком, как заострённым пером перечёркивал чужую жизнь. Беглые каторжники, забыв всё, чему учились долгую зиму, дрались так, как прорывались к свободе прошлой осенью. Всё в их руках становилось оружием — брошенная телега, сорванная с петель дверь, булыжники, преграждающие проезд в тупик улицы.

Улицы пылали. Горел доходный дом старого сквалыги Кефы, занятый солдатами, вспыхнул трактир Зинны, а Корнил и Бардаш выволокли умоляющего, плачущего хозяина в одних исподних портках. Поставили его коленями на мостовую и отсекли голову. Ещё до снегов стало известно отряду, что жадный трактирщик отворил солдатам ворота в ту ночь. По его трусости и предательству погиб атаман и его люди, и мирные женщины были казнены по его вероломству.

Булат мчался к ним, сквозь огонь и чёрные силуэты дерущихся подскочил к обезглавленному телу, пинал его в злом бессилии. Рухнул рядом с мёртвым на колени, запрокинул голову, вцепился в волосы и кричал проклятия в чёрное дымное небо. Потом бросился на Бардашку, занес для удара кулак, а Корнил встал между ними, перехватил его руку и обнял обоих, и они плакали на его груди, мешая слёзы с кровью.

Бардаш не просто убил предателя, он свои свёл счёты с трактирщиком Зинной — среди казнённых женщин была и его любимая. Булат знал это, а Бардаш знал о потере Булата, но успел поквитаться первым.

Перед взором командующей одна за другой разворачивались сцены возмездия, и в каждом мстителе она видела себя. Пламя пожарищ ярко освещало главную улицу — Демира снова лила свет, служила огненную кровавую мессу. Теперь только так могла освещать мир последняя храмовница Солнца, обесчещенная и перерождённая, восставшая из смерти, как Феникс из пепла.

К рассвету в живых не осталось ни одного солдата. Первые солнечные лучи коснулись флюгеров на крышах, лизнули их медные шпили и поспешили спрятаться за облаками. Солнце сокрыло лик свой, не желая видеть залитые кровью и заваленные мёртвыми телами улицы, скелеты сожжённых домов и стаю волков в человеческом обличии, утоливших, наконец, выжигающий их души голод.

Весь день скидывали на телеги трупы и свозили к болоту. Топь бездонная приняла всё. Наскоро перевязав раны, в грязной, окровавленной одежде, сгружая убитых, пили тут же, страшно, до свинячьего визга, орали, сквернословили и валились с ног там, где настигало беспамятство. Демира никого не останавливала. Бродила среди них, равнодушно принимая признания, отстраняя припадающих к руке, касалась склонённых голов, марая в крови ладони, кивала, благословляя без слов.

Жители боялись носы из дома высунуть, тайком из-за заборов наблюдали, как справляет мятежный отряд поздние поминки по атаману. Значительно меньшие числом, они не только уничтожили государев гарнизон, они сделали это без единой потери. Никто не погиб, и потому войско Демиры внушало горожанам суеверный ужас. Она продала душу Смерти, слухи оказались верными, тёмные силы охраняли внезаконных, оставляя их невредимыми. Запуганные, забитые люди боялись безумную воительницу пуще гнева правителя. С ним можно было договориться, они знали, что последует за неповиновением. Нужно было лишь выполнять указы, платить оброк и молчать, жить так, как привыкли годами. Государь смертен, закончится отпущенный ему срок и придёт новый правитель, лучше, справедливее, милосерднее. На слепую веру в доброго хозяина уповали привыкшие к послушанию люди, то было вшито в их сознание испокон веков. Но с ней нельзя договориться, она не человек.