Книга За гранью возможного, страница 89 – Керстин Гир

— Ишь чего захотел! – перебил меня Гиацинт, как будто я сказал что-то возмутительное и неприличное. – Никто никому вот так просто не будет демонстрировать свои татуировки.

— Почему? («Какая глупость».) Тогда вопрос можно было бы закрыть раз и навсегда. И, кстати, вы-то видели мою татуировку! Вы же притащили меня в эту библиотеку только для того, чтобы на неё поглазеть.

— Да, но мы ждали, пока она проявится сама. Мы никогда бы не заставили тебя показать её. Потому что так… так нельзя делать, это…

— Неприлично? – Он так засмущался, что я не смог сдержать смех. – С каких это пор ты стал ханжой? Это всего лишь живые татуировки.

— Нет, ты не прав, – возразил Гиацинт. К этому времени мы уже подошли к выходу из кладбища, и уличные фонари осветили лицо моего провожатого. – Они часть нас, наша тайна, наша самая сокровенная сущность. Лентиго, или, как ты говоришь, «татуировка», – это что-то очень личное. Их нельзя показывать просто так. Это даже прописано в законе: только при подозрении на преступную деятельность можно заставить человека показать свои лентиго.

Я слушал его с изумлением.

— Значит, я не могу попросить Кассиана показать мне его татуировку?

Гиацинт отрицательно покачал головой:

— Ни в коем случае. Лентиго имеют свой собственный разум и свои желания, они проявляют себя только тогда, когда сами того хотят. – Его зубы сверкнули в свете уличного фонаря. – Даже друзья могут знать только одно лентиго, а второе может упорно от них прятаться.

— Даже так, – пробормотал я, и это почему-то нас обоих рассмешило.

Только когда мы попрощались и я в одиночестве заковылял к входной двери, мне пришло в голову, что я ведь скрывал от Гиацинта намного более серьёзные вещи. Мою вылазку в Город Теней, а ещё тот факт, что не я один помнил Северина.

И мои мысли тут же обратились к Матильде: «Может, пока меня не было дома, она написала сообщение?» Я понимал, что ужасно расстроюсь, если включу телефон, а там не будет весточки от неё.

Прежде чем переступить порог, я снова поднял глаза на её окно. Там мерцал слабый свет. Или мне это лишь показалось?

Задрав голову, я вдруг почувствовал, что ночная тишина будто устремилась внутрь меня и каждый звук, даже самый ничтожный, усилился: топот мышиных лапок по асфальту, тиканье старинных часов в соседнем доме, скрежет двух разворачивающихся листьев на кусте. А потом, словно волной, меня накрыли звуки всего города, и пришлось ухватиться за костыли, чтобы удержать равновесие. Всё вокруг шумело, гудело, дышало, жужжало, колотилось и пульсировало, и посреди всей этой какофонии вдруг раздался голос, произносящий моё имя.

Голос Матильды.

— Его зовут Квинн фон Аренсбург, а не надоедливый козявка-потомок, человечек-огуречик или как ты там его ещё называешь, Бакс. Если кому-то и позволено его обзывать, так это мне, потому что я влюблена в этого человечка-огуречика, который до сих пор мне не написал. – Она вздохнула. – Хотя он…

Голос угас, и волна шума тоже схлынула. Мой супер-слух пропал так же внезапно, как и появился. Но пусть даже от меня ускользнуло окончание фразы, мне было всё равно. Она сказала «влюблена», и этого слова оказалось достаточно, чтобы за одну секунду превратить меня в самого счастливого человека на свете. Вернее, самого счастливого человечка-огуречика.