Книга Овечки изгнанной графини, страница 13 – Люсия Веденская

Аннет не обернулась. Она взяла в руки морковь, осмотрела ее с несколько излишней тщательностью и аккуратно положила обратно.

— Бедняжка, — продолжал первый голос, уже не слишком заботясь о громкости. — Говорят, отец-то совсем разорился. А она и не умеет ничего, кроме как по залам порхать.

— Долго не продержится, — вторил второй. — Продаст овец по весне и уедет. Что ей тут делать?

Аннет медленно выдохнула, купила морковь — чуть больше, чем планировала, просто чтобы занять руки, — и двинулась дальше.

У лавки с тканями история повторилась, только в другом составе: две женщины средних лет с корзинами переглянулись при ее появлении, и одна тут же наклонилась к другой с видом человека, которому есть что сообщить.

— Графиня-пастушка, — шепнула она, явно довольная словосочетанием.

— Слышала, она вчера чуть не постригла овцу насмерть, — подхватила вторая.

Это было уже откровенной выдумкой, и Аннет почувствовала, как в груди поднялось что-то острое и горячее. Она остановилась у прилавка, выбрала кусок льняной ткани — не глядя, лишь бы не смотреть на этих двух, — и спросила цену голосом, который, как она надеялась, звучал совершенно равнодушно.

Торговка ответила, не без любопытства окинув ее взглядом с головы до ног.

— Вы ведь та, что купила ферму Легран? — спросила она, не особенно скрывая интерес.

— Унаследовала, — поправила Аннет спокойно.

— А, ну да, — торговка кивнула с видом человека, которому это различие кажется несущественным. — Говорят, вы из города. Первый раз в деревне?

— Нет, — ответила Аннет коротко, заплатила и забрала ткань.

На выходе с рынка она столкнулась с мальчиком лет десяти, который смотрел на нее с нескрываемым любопытством — открыто, без всякого притворства, как умеют смотреть только дети.

— Вы та графиня с овцами? — спросил он.

— Я та, у кого есть овцы, — согласилась Аннет. — А граф — это мой отец.

— А правда, что вы не умеете их стричь?

— Пока не умею, — сказала она, и неожиданно для себя улыбнулась. — Но учусь.

Мальчик, видимо, счел это достаточным ответом и убежал. Аннет проводила его взглядом и двинулась к дороге.

Обратный путь она прошла быстро — быстрее, чем туда, — и только у самого своего дома замедлила шаг. Поставила корзину на крыльцо и долго стояла, глядя на загон, где Белка, Луна и Сажа занимались своими обычными делами: жевали, толкались, игнорировали хозяйку.

Сплетни были глупыми. Это она понимала. Чужие слова ничего не значат, если стоять прямо и делать свое дело — отец говорил ей это всю жизнь, и она всегда соглашалась, потому что это было легко, когда жить было легко.

Теперь было труднее.

Она вошла в дом, поставила корзину на стол и вдруг поняла, что устала — не от дороги, не от рынка, а от чего-то другого, более глубокого. От необходимости держаться. От того, что каждое утро нужно заново доказывать — себе, Этьену, деревне, трем равнодушным овцам, — что она не сдастся.

Аннет опустилась на стул и долго смотрела в одну точку.

Потом взгляд ее упал на прялку у окна.

Она стояла там, где Аннет поставила ее вчера, — на свету, тихая и неприметная. Солнце упало на резные узоры, и дерево на мгновение потеплело, стало почти золотистым.

Аннет встала, подошла, провела пальцем по стойке. Узоры были простыми — цветы, листья, спираль по кругу. Бабушкина прялка. Бабушка, которая жила в этом самом доме, с этими самыми овцами, и никто не называл ее пастушкой с насмешкой — потому что она просто жила и работала, и в этом было достоинство, которое не нужно было никому доказывать.