Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 10 – Элен Бергман

Сначала — тень. Затем чужое дыхание, слишком близкое.

Я успела приподняться на локтях, когда на мой рот легла ладонь — жёсткая, пахнущая кожей и железом. Крик умер во мне, не родившись.

— Тише, тише, леди, — прошептал голос над самым ухом. — Мы не причиним вам вреда.

Второй человек был у изножья кровати. Я почувствовала, как он схватил мои запястья и стал стягивать их грубой верёвкой. Сердце колотилось так, что, казалось, его услышит весь замок.

Я забилась. Резко, отчаянно. Ногами — в темноту, в воздух, во всё, до чего могла дотянуться. Что-то с грохотом опрокинулось — стул или скамья, — свеча задрожала, пламя метнулось.

— Проклятье… — процедил кто-то.

— Тише! — снова тот же шёпот, уже злее. — Сказано же — тише.

Я попыталась укусить руку, закрывающую мне рот. Попыталась вырваться, выгнуться, закричать — хоть как-нибудь.

И тогда последовал удар.

Не сильный — но точный. Перед глазами вспыхнул свет, белый и слепящий, словно молния ударила внутри головы. Комната качнулась, тени расплылись, звуки ушли куда-то далеко, будто под воду.

Последнее, что я услышала, было глухое:

— Быстро. Она готова.

А потом — ничего.

Не знаю, сколько прошло времени. Когда сознание вернулось, оно пришло не сразу, а медленно, как свет сквозь туман. Сначала — качка. Глухая, настойчивая, будто сам пол подо мной дышал и жил своей волей. Потом — запах: сырость, гниль, смола и что-то ещё, тяжёлое, человеческое.

Я открыла глаза.

Надо мной была низкая тьма. Потолок — грубые доски, почерневшие от воды и дыма. Я лежала на голом полу, холодном и липком, покрытом грязью и чем-то склизким. При каждом движении корабля щели между досками скрипели и стонали, словно жаловались на собственную судьбу.

Корабль…

Я прислушалась — плеск воды у борта, ритмичный скрип вёсел, приглушённые голоса сверху. Ошибки быть не могло.

Меня похитили. Меня везут.

Я попыталась пошевелиться — руки были связаны, верёвка впивалась в запястья. Ноги тоже. Во рту — привкус крови. Голова ныла, будто внутри неё били молотом.

«Продать в рабыни?» — подумала я, и от одной этой мысли к горлу подкатила тошнота.

Нет. Нет, это не имеет смысла.

Отец заплатит за меня больше, чем стоит любая женщина на этом море. Больше, чем десяток рабынь, больше, чем груз серебра. Значит, я нужна не для рынка.

«Враги отца?» Я вспомнила разговоры о дани, о викингах, о союзах, о людях, что улыбаются за столом и точат ножи за спиной. Меня используют. Как залог. Как узел, в котором хотят стянуть чужую волю.

От этого стало ещё страшнее.

Я огляделась, насколько позволяла тьма. Каморка была тесной — не для людей, а для груза. В углу валялись обрывки верёвок, клочья старых парусов, пустой кожаный бурдюк. Пол был залит морской водой, грязной, солёной; при каждом толчке она плескалась и лизала мне ладони.

Я дрожала — не только от холода. Страх был везде: в скрипе досок, в глухом ударе волн, в каждом шаге, раздававшемся над головой. Мне казалось, что море знает обо мне. Что оно равнодушно и готово принять всё — и слёзы, и кровь.

Я закрыла глаза.

«Отец…» — подумала я. Но корабль шёл вперёд, и воля моя значила здесь не больше, чем эта грязь подо мной.

И тогда я поняла: что бы ни ждало меня впереди, прежняя жизнь осталась там, на берегу, вместе с замком, светом и детским доверием к миру.