Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 7 – Элен Бергман

Свейн замер в самом сердце зала, приковывая к себе взгляды сотен людей. По знаку его руки слуги, надсадно кряхтя, опустили на каменные плиты массивный сундук, окованный чёрным железом. Один из них с лязгом откинул тяжёлую крышку.

Зал ахнул: серебро вспыхнуло под светом факелов ослепительным пожаром. Тонкочеканные монеты, витые браслеты, драгоценные чаши и камни всех оттенков — от яростно-алых до льдисто-синих — лежали вперемешку, точно осколки десятка покоренных миров, принесенные к ногам властелина Гэллоуэйя.

— Святые угодники… — прошептал кто-то у дальнего стола. — Вот это дар… — раздалось с другой стороны.

Свейн дал залу насытиться зрелищем, затем поднял руку, и шум сам собой стих. Его голос был низким, хрипловатым, с резким северным акцентом — голос человека, привыкшего быть услышанным среди ветра и битвы.

— Достойной дочери, — сказал он медленно, — достойные дары.

Он перевёл взгляд на помост, и в этот миг Мойра вздрогнула. Этот голос. Тот самый. Спокойный, тяжёлый, уверенный — так говорил человек, стоявший утром в кабинете её отца, за закрытой дверью, голос, который она узнала и интонацию, от которой по спине прошёл холод.

Свейн чуть склонил голову — не в поклоне, но в признании.

— Пусть серебро напоминает тебе о богатстве мира, — продолжил он, — а камни — о том, что даже самое ценное можно добыть ценой усилий и крови.

Повелитель замка встал.

— Король Дании оказывает моему дому великую честь, — произнёс он. — Пусть этот дар будет принят с благодарностью и памятью.

Свейн усмехнулся краем губ — едва заметно, почти хищно.

— Память, — повторил он. — Это то, что мы все оставляем после себя.

И взгляд его, острый и внимательный, на миг задержался на Мойре чуть дольше, чем того требовал простой этикет.

Когда ночь стала глубже, а факелы — короче, зал снова наполнился музыкой и смехом. Праздник был не только в честь юной девушки — он был заявлением силы, единства и надежды.

И под гул песен, звон кубков и треск огня в очаге каждый из присутствующих понимал: этот пир — лишь начало историй, которые ещё будут рассказаны.

Утро в замке.

Ранним утром, когда призрачный туман ещё лениво стлался по замковому двору, а факелы в нишах стен исходили последним чадным дыханием, предрассветную тишину вспорол пронзительный женский крик. Он был коротким и отчаянным, точно взмах острого клинка в темноте, — из тех звуков, от которых кровь мгновенно стынет в жилах, а сердце замирает, чуя приближение беды, которую уже не отвратить.

Лорд Амлайб распахнул дверь своего кабинета.

Он замер, прислушался. Крик повторился — уже глуше, словно сорванный на полуслове. С той стороны замка. Оттуда, где были покои его дочери.

— Мойра… — вырвалось у него.

Сердце забилось тяжело и глухо, как боевой барабан. Он не позвал слуг — ноги сами понесли его по коридорам. Камень под сапогами отдавался эхом, факелы дрожали, будто чувствовали беду.

Он ворвался в её комнату.

Постель была безжалостно смята, тяжёлое меховое покрывало сорвано и брошено на пол, точно поверженное знамя. Перевернутый стул немым свидетелем лежал среди разбросанных вещей, а на светлом дереве дверного косяка темнела рваная полоса — грубый, глубокий след недавнего удара. Воздух в покоях сделался вязким и тяжелым, в нем всё еще витало незримое, обжигающее дыхание борьбы, застывшее эхом в наступившей мертвой тишине.