Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 84 – Элен Бергман

После совета, где преподобный Отрик сплёл мои руки со сталью Хокона, меня безмолвно препроводили сюда. Мой отец, конунг Свейн и муж мой по принуждению остались за дубовыми дверями, дабы в кубках вина растворить условия брачного договора. Они спорили о приданом и землях так буднично, словно речь шла о мене скота. А я… я была той самой землей, которую они мерили шагами.

Внезапно дверь отворилась, и в покои вошла женщина в скромном чепце. Я вскрикнула, но в следующее мгновение сердце моё, оледеневшее от горя, пропустило удар.

— Агнес! — вырвалось у меня из груди.

То была моя верная служанка, прибывшая из родных туманов Гэллоуэя вместе с отцом. При виде её родного лица, хранившего запах домашнего очага и вереска, стены Стаффорда на миг перестали казаться мне каменным мешком. Мы бросились друг другу в объятия, и я зарылась лицом в её плечо, впервые позволив слезам пролиться.

— О, моя бедная девочка, — шептала Агнес, поглаживая мои растрепанные волосы. — Я здесь. Твой отец привёз меня, чтобы ты не была одна среди этих волков.

Радость от этой встречи была горькой, как полынь, но она дала мне силы выпрямить спину. Теперь у меня был свидетель моего горя и тайный союзник в этом логове врага.

Я прильнула к узкой щели окна. Ночь опустилась на замок тяжёлой саваном, и лишь мерный топот стражи внизу разрывал безмолвие, точно отсчёт времени до рассвета.

Только поутру я смогу вновь узреть лик отца. Только на заре — припасть к его ногам и выплеснуть всё, что выжгло мне душу. Я так долго пробивалась к нему сквозь штормы и мглу, перенеся и солёную ярость моря, и кандалы плена, и ледяное дыхание унижения. В каждой молитве я видела его дом как единственную пристань, где замолкнет страх. Я почти коснулась порога…

Но нас опередили. Конунг Свейн — человек с ледяным взором, в коем не сыскать ни тени гнева, ни капли жалости, лишь бесконечный, паучий замысел. Я для него не дева из плоти и крови, а лишь золотая нить, которую он вплетает в свой кровавый узор власти.

Я прижала ладони к груди, чувствуя, как сердце бьется пойманной птицей — часто, тревожно, надрывно. Отец не ведает всей правды. Он не знает, как я куталась в обрывки надежды среди чужих стен, как шептала его имя, замирая от каждого скрипа двери. Он увидит меня на свету дня — и, быть может, прочтёт всё в моих глазах без единого звука.

Но что, если цепи клятв уже сковали его руки? Если суровый долг рода окажется тяжелее, чем любовь к единственной дочери?

Я зажмурилась, страшась увидеть в темноте ответ. В тишине покоев лишь Агнес, замершая у очага, была немым свидетелем моей муки.

«Господи, дай мне мужество, если мне предстоит быть женой этого человека. И дай мне голос, чтобы завтра я сказала отцу правду».

Пламя лампы колыхнулось, и тень моя легла на стену — тонкая, дрожащая, но всё ещё стоящая прямо.

Я не знала, что принесёт утро.

Но знала одно: ночь я встречаю не как сломленная пленница, а как дочь своего отца.

Раздались тяжёлые, неверные шаги. Они глухо отдавались в коридоре, вязли в тишине, словно сам пол отторгал эту поступь. Я замерла, и сердце моё отчаянно забилось о рёбра, точно пойманная птица о железные прутья клетки.

Дверь распахнулась с резким, пугающим треском.

На пороге, заслоняя свет, высился Хокон. Хмель изрядно затуманил его взор, волосы в беспорядке падали на лицо, а пояс был небрежно ослаблен. От него веяло кислым элем и едким костровым дымом. Пошатнувшись, он ухватился за косяк, судорожно сжал дерево и сделал грузный шаг внутрь наших покоев.