Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 87 – Элен Бергман

Рука скользнула ниже, к животу — и замерла. Пустота. Ни рваных краев раны, ни операционного шрама, даже мой законный «пивной животик», годами взлелеянный на скромных радостях жизни, бесследно испарился. Вместо него под пальцами перекатывались тугие, чужие мышцы. Живот был плоским, жёстким и пугающе собранным.

Это было не моё тело. Или, по крайней мере, не то тело, в котором я привык засыпать.

Так. Ситуация из «скверной» стремительно превращалась в «невозможную».

Я обследовал новое тело методично, сантиметр за сантиметром. Исчезла привычная тяжесть, кожа стала упругой, как натянутый барабан.

— Допустим, — шепнул я пустоте. — Но рука-то чья?

Чужая рука лежала поверх грубого полотна. Мускулистая, покрытая густым загаром. По предплечью вился сложный, почти архитектурный орнамент — геометрия, стилизованная под старинные схемы. Я всмотрелся, и рука тут же отозвалась, налившись силой. Сухожилия проступили чётко, без тени возрастной дряблости. В этой ладони жила сила, о которой мой «прежний» я мог только мечтать.

«Дурдом», — поставил я диагноз. Но в глубине души знал: наркоз не даёт такой кристальной чёткости. В глюках нет системы. А тут всё было пугающе последовательно: тугая повязка, идеальный пресс и эта странная, гортанная латынь в голове.

Я обвёл взглядом помещение. Нет, это не палата. Каменные стены, серые и холодные, тяжёлые шкуры на полу, пахнущий дымом камин и узкое, как бойница, оконце. Такое я видел разве что на экскурсии в соборе Василия Блаженного…

В тишине что-то едва слышно щёлкнуло. Я повернул голову — непривычно легко, без того противного хруста в шее, который преследовал меня последние годы.

Дверь открылась беззвучно, впуская полосу тусклого света. Вошла пожилая женщина, будто сошедшая с экрана фильма про рыцарей… чёрт, вечно забываю названия. В руках она бережно несла тяжёлую кружку.

— Очнулся ярл, — произнесла она. Голос был скрипучим, а язык — странным, гортанным, совершенно чужим. Но я, ко всеобщему безумию, каждое слово понял как родное. — Вот, попей. Надо выпить всё, до самого дна.

Я открыл рот, чтобы возразить, сказать, что я никакой не «Ярик», а Анатолий, чтоб позвонили на мою работу… но язык не послушался. Сознание мигнуло и погасло, погружая в глубокий, спасительный сон. Сколько я проспал, я не знаю.

Туман в голове наконец рассеялся, оставив после себя звенящую пустоту. Боль, терзавшая виски, утихла. Я попытался пошевелиться, чтобы подняться, но в этот момент за дверью раздались тяжёлые шаги. Скрипнула петля, в комнату ворвался поток холодного воздуха, и я поспешно сомкнул веки, проваливаясь в спасительное притворство. Нужно было выиграть время, чтобы осознать, где я и в какую ловушку угодил.

— Дышит ровно. Жар ушёл, и бред прекратился, — прозвучал надтреснутый голос старой женщины.

— Слава Господу... — отозвался другой голос, девичий, нежный и чистый, словно журчание лесного ручья. — Значит, я не убийца. Но Свейн... он что-то подозревает. Он смотрит на меня так, будто знает правду.

— Ягодка моя, ты и так перенесла слишком много, — в голосе пожилой женщины послышалась злая сталь. — Будь моя воля, я бы оскопила его за то, что он с тобой сотворил... Но теперь-то что толку? Теперь он твой муж, а ты носишь под сердцем его дитя.