Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 97 – Элен Бергман

Ладно. Главное — не выдать себя. Паниковать сейчас — верная смерть.

Так, надо о себе позаботиться, пока лихорадка не выжгла остатки рассудка. Попросил крепкого питья — на спирт рассчитывал, да только тут видать с этим туго. Медовуха... что ж, сойдёт и она, если удастся вычистить заразу.

Травки в памяти всплыли вовремя. Ресницы Бальдра... Гроблад... По-нашему — старая добрая ромашка да подорожник. Дед не зря учил, ох, не зря: лесной опыт и здесь, в каменном мешке, пригодился.

— Идите все на три... — едва не сорвалось с губ, но я прикусил язык.

Мне себя латать надо, а они выстроились около меня, точно стервятники, и ждут великих откровений. Свейн сверлит взглядом, Отрик ловит каждое движение век. А я вдруг осознал самое паршивое: если сейчас выплюну правду — её, эту девчонку с испуганными глазами, просто сожрут. Обвинят в покушении, разорвут на части.

Нет, подставлять её нельзя. У неё во чреве жизнь, а у меня в руках — чужая судьба, которую я теперь должен вытащить из этой ямы.

— А вот Мойру я попрошу остаться.

Тишина. Я смотрю на их лица. И понимаю — сказал это вслух.

Свейн прищурился, и в этом прищуре читалось: «С каких это пор ты, братец, предпочитаешь общество законной жены своим собратьям?» Ворон же замер, приподняв бровь, точно энтомолог, увидевший, как жук на булавке внезапно заговорил на латыни. А Мойра... бедняжка побледнела так, что стала белее своих полотняных повязок.

Отлично, Толян. Тонко сыграл. Теперь выкручивайся.

Если они сейчас почуют, что ярл Хокон внезапно обрел зачатки здравого смысла — пиши пропало. Нужно срочно возвращать амплуа «дурного северянина».

— Чего уставились? — прохрипел я, стараясь придать голосу привычную для этого тела капризную грубость. — Кровь глаза застит, а её руки мягче ваших мозолей. Свейн, иди... правь. И святошу своего забери, от него ладаном несёт, как от покойника.

Я натужно закашлялся, и в виске полыхнуло так, что искры посыпались.

— Мойра... — я выделил это имя, стараясь не выдать катившейся по спине холодной испарины. — Травы нужны. Горячая вода. И медовуха. Живо!

Свейн еще секунду буравил меня взглядом, взвешивая: то ли я действительно просто капризный раненый зверь, то ли в этой черепной коробке что-то сместилось не в ту сторону. Наконец он коротко кивнул Отрику, и они медленно, пятясь тенями, вышли за дверь.

Мы остались одни. Она стояла у стола, вцепившись пальцами в край столешницы, и смотрела на меня как на ожившую катастрофу.

Элли.

Внутри меня всё клокотало от бессильной ярости. Мне хотелось рвать и метать, рвать и метать, крушить этот опостылевший покой, лишь бы заглушить весть, разлетевшуюся по замку. Эта тупая корова, моя дражайшая кузина, всё-таки выплыла из небытия. Жива. И возвращается под отчий кров не одна, а ещё с мужем — этим северным варваром, о чьей звериной стати уже вовсю судачит челядь в переходах.

Но одно я всё же сумела вырвать у судьбы. Она не стала женою Ангуса. Моего Ангуса.

В памяти, точно яркая вспышка, возник его лик: белокурый, точёный, словно изваянный из чистейшего мрамора. Когда два года назад его отец, могучий Эрк из Стратерна, прибыл к дядюшке Амлайбу для тайных советов, с ним явился и наследник. Ангус. Боже, он был ослепителен.