Книга Алый трон, страница 173 – Эми Лиоу

А ты начинаешь привыкать к разделению, мурлычет Илам.

Ко мне приходят слова Привинду из книги «Теория и принципы аритсийской магии для начинающих»: «Когда ложь становится правдой? Все очень просто: когда ты веришь, что это правда».

Я закрываю лицо руками, тихо посмеиваясь.

Что ты делаешь, Бинса? – спрашиваю я себя.

Нет. Я не Бинса. И не Рашматун.

Я смотрю в окно на страницы книги Привинду, которых там больше нет, они уничтожены руками того, кто был мне когда-то дорог.

Я найду способ тебя остановить.

Как будто меня можно этим запугать.

Похороны Харуна грандиозны для человека, который до самой смерти должен был вести жизнь в скромности и воздержании. Тело положили на погребальный костер, завернув в простую белую санкти, а единственное украшение – брошь с семью зубцами – поместили на лоб. Его отличительный знак, символ, обозначающий ранг. Скоро для Нудина изготовят новую, и его в свой срок также сожгут с этой брошью.

Жрецы в белых одеяниях окружают костер. Почитатели богини плачут, приносят подношения, прижимаются лбом к земле. Нудин сидит перед телом отца, по обе стороны от него стоят горшки с благовониями. Дым колышется, словно драконьи крылья.

Я наблюдаю за всем этим из-за костра, отдавая дань уважения жрецу, который, не жалея себя, обо мне заботился.

Часы тянутся медленно и тоскливо. В Гханатукх стекаются толпы людей. Некоторые остаются, другие, помолившись, уходят. День постепенно перетекает в ночь. Время от времени я делаю глоток воды из стакана, который стоит рядом. В остальном я неподвижна, как камень.

Когда мои веки начинают тяжелеть, колокол звонит одиннадцать раз.

Жрецы встают со своих мест; я следую их примеру. Они склоняют головы и сжимают в руках четки. Нудин набирает в грудь воздуха.

И начинает петь:

Иктишар – последний обряд для умерших. Это молитва Зирватхи – богу всех богов, надзирающему за жизнью и смертью. Последнему судье над всеми душами.

Интересно, он тоже демон, как Рашматун?

После первой строфы остальные жрецы присоединяются к Нудину, их голоса гулкой волной омывают двор. Все замирают, ни единого звука не слетает с губ тех, кто собрался вокруг костра.

Допев двадцать восьмую строфу, Нудин берет факел и поджигает его над жаровней. Он шаркает к телу Харуна, рука слегка дрожит.

— Прощай, дитя Зирватхи, – шепчет Нудин. – Желаю тебе обрести покой.

Он разжигает костер.

Огонь скользит вдоль дерева, пожирая его в оранжево-желтом объятии. Нудин пятится, жар от костра покалывает мою кожу. Пламя ревет и трещит, и несколько мгновений не слышно ничего, кроме треска поленьев.

Нудин поворачивается к толпе, хлопает в ладоши и кланяется – один из немногих случаев в его жизни, когда он проявляет уважение к тем, кто ниже его по рангу.

— Благодарю вас за то, что бдели над душой моего отца. Возвращайтесь домой. Отдохните. Не тревожьтесь о нем, ибо теперь он вернулся к Зирватхи.

Медленно, но верно люди покидают Гханатукх, оплакивая Харуна и бормоча сожаления. Я тоже хочу уйти. Оставаться здесь больше нет необходимости. Жрецы проследят, чтобы костер прогорел.