Книга Алый трон, страница 174 – Эми Лиоу

— Ракхти Бинса! – Нудин перекрикивает рев пламени.

Удивленно подняв брови, я все-таки подхожу у нему.

— Должно быть, ты рада, что все сложилось по-твоему, – говорит он.

Я смотрю на него с изумлением. Я ожидала, что Нудин, как Икта, будет обвинять меня громко и яростно. Вместо этого Нудин полон смирения, смятение и ужас того утра сменились тупым страхом.

— Все сложилось идеально.

Его взгляд скользит по мне.

— Я не хотел бы перечить богине.

— Перечить богине не стоит никому.

Он снова обращает взгляд на погребальный костер.

— Я ненавидел отца, – говорит он тихо, глаза загораются в свете пламени.

— Но ты знал это и раньше.

Я сплетаю пальцы за спиной, изображая на лице безразличие.

— Он никогда мною не интересовался. Впрочем, тхиравинда одной из самых почитаемых аритсийских богинь – человек занятой, – продолжает он. – А кроме того, я был младшим сыном. Занять его место должен был старший, а я всегда был довеском. Потом брат умер, и неожиданно я стал нужен. Отец воспитывал меня, как раньше воспитывал брата, обучал жреческому ремеслу и давал советы. Он проявлял ко мне больше внимания, чем за все пятнадцать лет моей жизни до этого. Но даже когда он пытался со мной сблизиться, я не мог ответить взаимностью. – Нудин прерывисто вздыхает. – Его связь с деннаркой закончилась рождением ребенка. Именно из-за этого моя мать покончила с собой. Она видела в ребенке угрозу – возможную замену ее умершему сыну, пусть это и немыслимо.

Уголки его губ изгибаются в сардонической ухмылке.

— Официально мать умерла от неизвестной болезни. А та женщина по-прежнему обитает где-то вместе с сыном. Отец продолжил жить так, будто никакой любовницы у него не было.

Нудин замолкает, все еще глядя на пламя.

— Так ты рад, что он умер, или нет? – спрашиваю я.

— Я не радуюсь и не печалюсь. Я не чувствую… ничего.

Он вздыхает и смотрит вверх, на угольки, отлетающие в небо, затем говорит:

— Скажи мне, месть всегда оставляет после себя пустоту?

— Почему ты спрашиваешь меня?

— Ты ходячий сгусток ненависти. Не думай, что я не замечал. Особенно это бросалось в глаза, когда твоя мать была жива. Когда она ушла, казалось, с ней испарилась и часть тебя, излучавшая злобу. – Он поднимает надменную бровь. – Но ведь это ты у нас богиня мудрости и дальновидности. Ты мне и скажи.

Он знает, что я убила Кавиту?

— Это было так очевидно? С моей матерью?

— В Гханатукхе она никому не нравилась. И все радостно смирились с ее исчезновением. – Он пожимает плечами. – Твой секрет в безопасности. Пока. – Я читаю в его мыслях, что он смутно догадывается о подлинных событиях. – Кстати, куда подевался твой наставник? Икта, кажется…

При упоминании брата я ощетиниваюсь:

— Тебе до него какое дело?

— Надеюсь, его не постигла судьба твоей матери, – говорит он. Я стискиваю зубы. – И не забывай, он живет на содержании Гханатукха. Может быть, мой отец и был непомерным транжирой, но я по его стопам идти не намерен.

— Если ты так о нем печешься, сам его поищи. Все полномочия теперь у тебя.

Я замираю, наблюдая, как угли вспыхивают на погребальном костре, как искры взмывают в небо, словно новые созвездия, рассыпающиеся по всей вселенной. Становится тихо. Спустя некоторое время я спрашиваю:

— Где живет Медха?

Его как будто не удивляет внезапная смена темы.