Книга ИЗМЕНА. Развожусь!, страница 70 – Евдокия Гуляева

С минуту он изучает меня, а потом, с нарочной медлительностью начинает есть, словно показывает мне, как это нужно делать.

Стараюсь не смотреть на его обнаженный торс, однако каждое напряжение рельефных мышц притягивает мой взгляд.

Обхватываю чашку ладонями – грею пальцы. Прежде чем я успеваю сделать глоток, раздаётся совсем неделикатный стук в дверь.

Нет, даже не вздрагиваю. Бледнею. Паническая пульсация в горле в один момент перекрывает дыхание.

— Вдох, Поль. И выдох… – с этими словами, а ещё чем-то совершенно грязно-ругательным Бессонов идёт открывать. Как есть – полураздетым.

А ведь и без того было паршиво!

Хочу остановить его, но с помертвевших губ срывается совершенно нечленораздельный звук, который, пожалуй, можно опознать как выражение отчаянного протеста. Но кто бы слушал…

Еле слышный щелчок замка звучит для меня оглушительно. Дальше слышатся возгласы, мелькают вспышки фотоаппаратов, а потом… тишина. Контролируемая.

Если и начинаю дышать, то только поверхностно.

Бессонов возвращается на своё место, но не садится – опирается обеими руками о столешницу, нависая над ней. Некоторое время я не решаюсь посмотреть ему в глаза. Когда молчание становится невыносимым, я всё же поднимаю голову, натыкаясь на внимательный мужской взгляд.

— Поля, – его голос глубок и спокоен, несмотря на хмурую складку между бровями, – ты одна из богатейших женщин мира. Чтобы занять там своё место, тебе нужно будет вырастить немного шкуры носорога. Запомни, если захочешь, то сегодня выкупишь каждую из этих газетёнок и уволишь к хер*м большинство или всех особо наглых, заменив их на правильно понимающих.

— Мне бы хоть кожу мышонка, – произношу очень тихо, скорее на сиплом выдохе. В этот момент я чувствую себя настолько уязвимой, словно впрямь сижу перед ним нагишом. – Иногда кажется, что у меня вообще нет кожи и я просто ходячий сгусток натянутых нервов.

Просыпаюсь и ещё некоторое время лежу с закрытыми глазами, слушая тишину.

Грамотно расставленные по периметру придомовой территории профессионалы из охраны Бессонова не пропустят и полёт мухи.

Чувствую себя довольно сносно, и пока вроде бы нет причин, чтобы это самочувствие изменилось к худшему.

Я не помню, как оказалась в собственной кровати. Доконало нервное напряжение последних дней, ну и, видимо, усталость свалила, потому что выключило меня разом.

Ловлю свой разум, когда он задаётся резонным вопросом: “Когда ушёл Бессонов?”

Спешно поднимаюсь, неловко кутаясь в одеяло, будто в кокон, и выхожу в гостиную. Одну из подушек обнаруживаю на диване, значит он всё же оставался на ночь.

На кухне чисто. На холодильнике записка: “Проверь электронную почту.”

Скорее всего там ссылка на частную неврологическую клинику, о которой он рассказал мне.

И если ещё вчера я не могла понять, чего хочу больше: узнать правду, даже если она убийственно неприятна, или ещё какое-то время пребывать в счастливом неведении. И узнать страшно, и не знать тоже страшно. Кажется, в психологии это называется когнитивным диссонансом.

То теперь я твёрдо уверена, что не хочу вспоминать. Совсем. Ничего. Ни тот момент, из-за которого у меня произошла так называемая посттравматическая амнезия, ни разбираться, кто в этом виноват. Думаю, мне бы лучше от этого не стало. Сейчас я знаю, что все это со мной произошло не случайно, а чтобы я задумалась: жизнь одна и надо жить со смыслом.