Книга Черные тени Ленинграда, страница 31 – Александр Тамоников

Прошел час. Митьков успел несколько раз сходить за опилками, помочь передвинуть пустые ящики. Он вживался в роль грузчика, его движения стали такими же замедленными, как и у других, дыхание — учащенным. Он изредка останавливался, прислонялся к ящику, закрывал глаза, изображая головокружение. Но все это время его внимание было сфокусировано на Володе, который работал без перерыва. Перетаскал несколько ящиков с патронами, потом переключился на снаряды. В один из моментов он проходил близко, и Митьков уловил запах. Не кислый, затхлый запах немытого тела и гниющей одежды, который витал вокруг. От Володи пахло… мылом. Дегтярным, грубым, но мылом. В блокадном Ленинграде, на складе, от простого грузчика. Мыло было дефицитом, меновой валютой. Его наличие говорило о доступе к ресурсам, которые не афишировались.

Митьков решил проверить реакцию. Когда Володя в очередной раз проходил мимо, он сделал шаг в сторону, как бы спотыкаясь, и слегка задел его плечом.

— Ой, прости…

Володя остановился и обернулся. Его лицо было непроницаемым.

— Ничего, — сказал он глухим, низким голосом. — Смотри под ноги.

Он пошел дальше. Но в тот момент, когда их плечи соприкоснулись, Митьков ощутил не мягкую кожу, обвившую плоть дистрофика, а упругое, твердое сопротивление мышц. И еще одну деталь: неестественная утолщенность на левом боку у Володи указывала на прямоугольный предмет. Небольшой, размером с пачку папирос. Но форма была слишком правильной для случайного предмета в кармане. Кобура? Или просто брусок мыла?

Перерыв на обогрев объявили через два часа. Рабочие потянулись к выходу, в соседний бункер — бывшее бомбоубежище, где стояла железная печка-буржуйка. Митьков пошел вместе со всеми, стараясь держаться в середине группы. Володя шел чуть впереди, не торопясь, но и не отставая. Походка у него была ровной, пружинистой, он не волочил ноги и не шаркал.

Бункер оказался низким, душным помещением. В центре, на листе железа, тлели несколько углей в буржуйке, дававшие больше дыма, чем тепла. Люди расселись на ящиках, на полу, протягивая к огню закоченевшие руки. Некоторые доставали из-за пазухи пайки — кусочек хлеба, завернутый в тряпку. Жали его в кулаках, отламывая крошечные кусочки и медленно пережевывая. Почти не разговаривали — экономили силы.

Володя сел в углу, на ящик из-под патронов. Он не достал еду. Просто сидел, положив руки на колени, и смотрел на огонь. Его поза была расслабленной, но он не развалился. Спина прямая. Митьков пристроился неподалеку, тоже сделав вид, что греется. Он наблюдал за Володей краем глаза.

Тот сидел неподвижно минут пять. Потом его взгляд медленно, без резких движений обвел помещение. Он посмотрел на каждого рабочего, на охрану у входа, на дядю Васю, курившего самокрутку у печки. Взгляд был не рассеянным, а фиксирующим. Он словно проверял наличие всех. Его глаза также скользнули по Митькову, который смотрел в этот момент в пол, изображая полусонное состояние. Но он почувствовал на себе взгляд — тяжелый, оценивающий, задержавшийся на нем на секунду дольше, чем на других.

Потом Володя поднялся и вышел из бункера, сказав что-то дяде Васе про «проверить, не замерз ли замок на дверях третьего корпуса». Его уход был спокойным, естественным.

Как только дверь закрылась, Митьков поднял голову. Его внутренний анализатор выдал заключение: поведение не соответствует контексту. Уставший, замерзший рабочий в перерыв не идет добровольно на мороз «проверять замок». Он жмется к любому источнику тепла, даже мнимому. Значит, у Володи была иная причина выйти. Или он не так уж замерз.