Книга Колонна приговоренных, страница 36 – Александр Тамоников

Глеб отлично помнил то место, которое нарисовал ему на снегу Китаев, то есть место, где притаился немецкий «секрет», а потому решил, что выходить из леса ему самому и его группе нужно будет ближе к деревне, а не к холму.

Прошли с полкилометра и наткнулись на неширокую, укатанную колею, уходившую одним концом в глубину леса, а другим в сторону выхода из леса и, похоже, ведущую до самой гмины.

— Дорога — это плохо, — заметил Теплицын.

— Почему? — не понял Пиня.

— Есть большой шанс наткнуться…

Он не договорил, поднял руку, давая знак стоять всем тихо, и прислушался. Потом посмотрел на Шубина. Тот понял его и кивнул. Он тоже услышал скрип полозьев и какой-то негромкий, пока еще отдаленный звук, похожий на человеческие голоса. Шубин жестом подозвал к себе Теплицына и Александрова.

— Прячемся. Если это мирные, то пропускаем, а если немцы, то дам знать, что делать. Посмотрим по обстановке, как действовать дальше.

Рассыпались в стороны и затаились с обеих сторон от дороги — кто за деревом, кто залег в снег за куст. Минуты через три из-за деревьев появились сани. Вернее, розвальни, как их называли в русских селеньях, а как называют здесь — этого разведчики не знали, да и какая была разница? Низкие, со скрипучими полозьями, их еле-еле тащила лохматая и худая лошаденка. Управлял ею одетый в форму полицая молодой, практически мальчишка, поляк. Позади него, развалившись, сидели еще трое — постарше на вид. Два полицая и один крестьянин — видимо, хозяин лошади.

Полицаи, судя по их раскрасневшимся лицам, громким голосам и несвязной речи, были крепко выпившие. Когда розвальни приблизились достаточно близко к разведчикам, Шубину стало понятно, что двое полицаев в санях задирают крестьянина, смеются над ним и над его лошадью. Мужчина с вислыми усами и грустным выражением лица в основном молчал и только изредка пытался что-то говорить.

— Гжегож, где ты взял такую ретивую лошадь? — смеялся молодой полицай, управляющий лошаденкой. — Твоя кляча тащится тише моей восьмидесятилетней бабки.

При этих словах он так стеганул конягу, что та от боли присела на задние ноги и чуть не завалила розвальни на бок.

— Не бей ты ее так, — взмолился крестьянин. — Помрет скотина, не дай бог, и придется вам пешком обратно по сугробам идти.

— Еще чего — пешком! — рассмеялся один из полицаев, сидевший рядом с мужчиной. — А как ты думаешь, Гжегож, зачем мы тебя с собой взяли? Вот сдохнет твоя кляча, так мы тебя запряжем вместо нее. Ты нас вместе с дровами и потянешь до самой гмины. — И все трое полицаев засмеялись.

Глеб посмотрел в сторону Теплицына, достал нож и, кивнув, сделал жест, который в разведке обозначал нападение. Теплицын, в свою очередь, также достал нож и нашел взглядом Александрова, который оставался на другой стороне дороги.

Сани протащились мимо того места, где прятались разведчики, но отъехать далеко не успели. Неожиданно перед лошадью, как из-под земли, а вернее, как из-под снега, вырос человек в белом одеянии и с автоматом, направленным на сидевших в розвальнях людей.

— Хальт! — крикнул человек. — Хенде хох!

Понятно, что ничего такого полицаи, да и крестьянин тоже, не ожидали, но все четверо дружно подняли руки.

— Эй, Ганс! — воскликнул молодой польский полицай, обращаясь к человеку и принимая Пиню (а это был именно он) за немецкого охранника. — Ты что же, не видишь — мы ведь свои! Полиция, полиция! — старательно выговаривал он слова и попытался показать на знак, который был у него на шинели.