Книга Кавказец. Он ненавидит меня, а я..., страница 18 – Ксюша Иванова

Я смотрю и не верю своим глазам.

Я женюсь?

Я женюсь на ней?

Я даже не чувствую боли в груди. И дело не в мощнейших обезболивающих, которые сделал мне врач. Кажется, дело не только в них.

Дело еще и в том, что... Вокруг смерть, боль и ненависть. Буквально из всех щелей сочится. Дышит в каждой вещи этого дома. Исходит от каждого человека. А она стоит где-то там, надо всем этим. Выше этого всего.

И вместо того, чтобы сбежать, она перевязывала мои раны.

Я хочу её ненавидеть.

Но не могу.

Вот она слабость!

Во все времена женщины становились заложницами отношений. Нужен был мужчинам некий знак объединения и взаимоподдержки, тогда они женили детей. Хотели мужчины решить проблему, склонить на свою сторону кого-то, они отдавали дочь порой во враждебную семью...

Века прошли. Ничего не изменилось.

В большой комнате воцаряется гнетущая тишина, когда она делает первый шаг вниз по лестнице.

— Ведьма, — шепчет тетя Аида матери. — Глянь-ка, на наших мужчин!

Они стоят рядом со мной, потому мне слышно.

И я вслед за матерью зачем-то смотрю на мужчин нашего клана, окруживших стол, за которым разместился сотрудник ЗАГСа.

А они жрут глазами её. Ту которая сейчас станет моей женой!

Мне должно быть безразлично! Потому что она — лишь способ получить своё, способ победить!

Я беру её себе не навсегда.

А мне вот небезразлично.

И я, конечно, объясняю себе свою реакцию просто такой вот чертой характера — да, я собственник, да, делиться не намерен. Даже временной женщиной. И нечего на неё глазеть.

Спускается вниз.

Все в чёрном. В семье траур.

Пир во время чумы.

Она — в белом. С покрытыми по нашим обычаям волосами. Ей идет такой наряд. Он делает еще выразительнее ее лицо, ее глаза.

— Тварь, — шепчет мать. — Ночью из-за неё троих ранили. И Амира самого тоже.

Смотрю матери в глаза, взглядом приказывая прекратить. И она послушно замолкает.

Девушка сходит по лестнице и останавливается внизу, явно не зная, что делать дальше, куда идти.

Было бы правильно, чтобы её кто-то проводил ко мне.

Но она здесь одна. С её стороны родственников нет.

И я иду к ней сам.

И подаю руку.

Наши глаза встречаются.

Закусывает нижнюю губу, потому что она у неё начинает дрожать. Сжимает так сильно, что она белеет. И вцепляется в мою руку так крепко, словно именно моя ладонь — последнее её спасение.

Она думает, что я держу у себя её брата.

И просто его спасает сейчас.

Впрочем, в любом случае у неё не было выбора.

Так почему тогда она смотрит на меня так, словно я должен ее спасать? Должна смотреть с яростью и ненавистью!

Должна была убить там, в подвале... А она спасала...

Я веду её за руку к столу. Мои родственники, мои бойцы, все расступаются, уступая нам дорогу.

Сотрудник ЗАГСа читает положенную речь. Я не слышу ни слова!

Я сжимаю её руку.

Я не понимаю себя.

Потому что думаю я вовсе не о мести!

Я думаю о том, что мне хочется трогать эти пальцы. Хочется поднести их к глазам, чтобы получше рассмотреть. Мне хочется касаться нежной кожи губами. Мне хочется снять с ее пальца чужое кольцо. Но что теперь это кольцо, если она скоро станет моей по закону?

Мне хочется... Скрыть её от враждебных взглядов, защитить, увести отсюда, спрятать!

И когда я признаюсь перед самим собой в этом неправильном, нелогичном желании, мне вдруг становится легче.