Книга Приключение в Зиму, страница 186 – Катарина Ёлохова

А вот настоящие, пылкие, всепоглощающие чувства — нет. Им просто не даёшь в полной мере расцвести внутри. Потому что в том месте, куда они должны пустить свои корни, сидит страх потери.

И вместо того, чтобы проживать эти чувства, ждёшь боли.

А когда она не наступает — причиняешь сама.

И всё ради того, чтобы не сойти с ума от ожидания. Чтобы не позволить другому сделать это неожиданно. Резко. В самый неподходящий момент, когда бдительность, наконец, уснула.

Именно поэтому я не до конца честна со Скайлором и Моркарисом. Стараюсь держаться от них на расстоянии, прикрываясь чем угодно, лишь бы они не приблизились настолько, что я попросту растворюсь в их чувствах. Доверюсь. Пойму, что достойна взаимной любви. И признаю, что рядом с ними мне ничего не угрожает. Потому что они скорее умрут, чем позволят нам потерять друг друга.

Что же касается Аркадия, который, в отличие от Кассия, смотрит на меня всё так же, как и прежде… Так, словно его совсем не трогает смерть прежней Лиады. То я не знаю, что к нему чувствую.

Нет.

Точнее, знаю.

Просто именно с ним мне почему-то страшнее всего обжечься.

Если с Армоном и Кассием я позволила себе с головой нырнуть в самообман, то с Принцем не могу позволить себе такой роскоши. Потому что в глубине сердца знаю: если дам чувствам к нему накрыть меня, ему достаточно будет однажды поступить со мной жестоко, и я тут же захлебнусь.

— Когда всё закончится, — глухой голос Рыцаря возвращает меня в реальность, — я уйду.

Глава 91 ЛИАДА

Сначала мне кажется, что я ослышалась.

Какая-то часть меня — та, наивная, свято верящая в то, что ей обязательно ответят взаимностью, — продолжает цепляться за Кассия. Как, впрочем, и за Демона.

За тех, кто однажды стал для неё опорой, грёзами, спасением и одновременно проклятием.

За тех, с кем она отчаянно пыталась почувствовать себя нужной. Лезла из кожи вон ради этого.

И этой части хочется спросить: почему?

Хочет шагнуть ближе. Схватить его за руку. Заставить посмотреть прямо на меня, а не куда-то в сторону или сквозь, словно я стеклянная статуэтка. И потребовать объяснений.

Попросить не уходить.

Но я молчу.

Потому что другая часть меня — та, здравомыслящая, что знает себе цену и понимает: если тебя не выбирают, то и не стоит навязываться, — не позволяет мне опуститься до подобного.

Если Кассий решил уйти, то я не стану его держать.

И не стану себя тешить этой жалкой надеждой, которая всё ещё пытается убедить меня, будто стоит только попросить — и он останется.

Даже если это причиняет мне боль.

Даже если моё израненное сердце тянется к нему. Жалко. Отчаянно. По-детски. Тянется к твёрдости его характера, молчаливой верности, к тому обманчивому ощущению, что стоит мне только оступиться, и Рыцарь тут же поймает меня. Укроет в своих медвежьих объятиях.

Усыпит своим запахом, позволяя мне почувствовать себя в безопасности.

И именно поэтому я не могу попросить его остаться.

Потому что если попрошу, это будет уже не просьба. Это будет признание. Убогое признание в том, что какая-то часть меня всё ещё хочет быть выбранной им. Не вместо неё. Не из-за клятвы, данной мёртвой девочке. А ради меня самой.

Но Кассий уже дал мне понять, что он не видит меня.

Никогда не видел.

И посему…

— Хорошо, — киваю я с таким спокойствием, что самой становится тошно. — Если ты того желаешь, то так тому и быть.