Книга Выбор леди Мэри, страница 8 – Надежда Соколова

— Не за что, — ответила я, чувствуя, как мои пальцы скользят по холодным кованым перилам. — Это честный обмен. Я получаю благодарность, ты — красоту.

Я произнесла это почти шутливо, но внутри я не кривила душой. Я действительно не завидовала платьям. Мне хватало моих земных, простых вещей — мягкого шерстяного платья, которое помнило дом, удобных башмаков, растоптанных по ноге, старого свитера, который я берегла как память. Эти наряды были прекрасны, но они были как картины в музее — я могла любоваться ими, но не хотела носить. А Лидии нужна была эта радость как воздух, и я видела это по тому, как она дышала, как разгладились её плечи, как она перестала сутулиться.

Зимой я буду сидеть у камина в своём шерстяном платье — тёплом, удобном, с длинными рукавами, которые можно завернуть на манжетах, — заваривать чай в маленьком глиняном чайнике и читать книги, которые пахнут воском и кожей. Я буду смотреть, как огонь пляшет на стенах, и слушать треск поленьев, и мне не нужно будет платье с золотым шитьём. А она будет ходить по коридорам в бархате, и её шаги станут тише на каменных плитах, и свет свечей будет отражаться от серебряной вышивки, и замок станет красивее от её счастья — от того света, который зажгли в ней эти ткани, и от той улыбки, которую она теперь не сможет спрятать.

Я улыбнулась этой мысли, и мы продолжили спускаться по винтовой лестнице — я следом за ней, наблюдая, как её тень скользит по стенам впереди, длинная и лёгкая, как бабочка. Ступеньки уходили вниз, виток за витком, и воздух становился всё теплее, насыщеннее знакомыми запахами замка — древесины, очага, сухих трав. Внизу нас ждал вечерний свет, и я знала, что за ужином Лидия будет говорить о платьях, и глаза её будут блестеть, и Мира с Ульей будут слушать её с любопытством, и я буду сидеть рядом и чувствовать, как этот день — тихий, простой, почти обычный — стал одним из тех, что останутся в памяти тёплым пятном надолго.

Наутро после первых заморозков я проснулась оттого, что в комнате было особенно тихо. Не слышно было обычного утреннего ветра, не доносилось карканья ворон за окном, и даже половицы под ногами кого-то из слуг не скрипнули в коридоре. Тишина стояла плотная, почти осязаемая — та, что бывает только в первые морозные утра, когда воздух становится густым и хрупким. Я поднялась с постели, накинула шерстяную шаль поверх ночной сорочки и подошла к окну босыми ногами, ступая по прохладному деревянному полу. Стекло покрылось тонкой ледяной сеткой — узорчатой, причудливой, словно кто-то невидимый вывел на нём кружевные ветви. Я приложила ладонь к стеклу, и холод сразу же проник сквозь кожу, заставляя отдёрнуть руку. За этим льдистым узором двор лежал под лёгким слоем инея: трава за ночь стала серебристой, жёсткой, и каждый стебелёк отливал на солнце холодным блеском; крыша сарая сияла, будто её посыпали мелкой солью, а доски забора покрылись белым пушистым налётом, таким тонким, что казался первой сединой земли. Я открыла окно на щелочку, и холодный воздух хлынул внутрь — он был сухим, колючим, с запахом замёрзшей листвы и далёкой печной золы. Мое дыхание вырвалось белым паром, и я понаблюдала мгновение, как он тает в утреннем свете.

Я оделась теплее — надела шерстяное платье поверх тонкой рубашки с длинными рукавами, плотные чулки и мягкие домашние башмаки, — и спустилась вниз. Лестница была холодной под ногами, но в холле уже горел камин, и Эста, должно быть, растопила его рано. Я выпила горячего чая с мятой, ощущая, как тепло разливается по горлу и спускается в грудь, и села у окна в холле, глядя на утренний замёрзший двор. Стекло здесь было больше, чем в моей комнате, и сквозь него я видела каждую деталь: как иней лежит на ветках старого куста, как фонарь у ворот ещё слабо мерцает в бледном свете наступающего дня, как Остин переходит двор, и пар от его дыхания поднимается над головой белым облачком.