Книга Одна на двоих, или Отпускной переполох, страница 77 – Алиша Михайлова

— Только попробуй, — хором сказали мы с Алексом.

Рей заржал, и его смех эхом разнёсся по коридору, пока каталку вывозили из приёмного покоя. Костик семенил следом, нервно оглядываясь на каталку, и что-то бормотал про неадекватных рыжих и про то, что он теперь вообще боится практику проходить.

Дверь закрылась. Мы с Алексом остались вдвоём.

Глава 23 Семейные обстоятельства

В приёмном покое вдруг стало очень тихо. Где-то в коридоре затихал удаляющийся грохот каталки, крики Рея про то, что он вернётся, и причитания Костика. Но вскоре стихло и это. Остались только мы, белые стены, кушетка и запах хлорки.

— Устал?

— Немного, — он помолчал. — Перелёт, бюрократия, Рей… Я бы сказал, что это была самая долгая неделя в моей жизни, но боюсь, ты скажешь, что я драматизирую.

— Я скажу, что ты терпеливый.

— Два месяца, — сказал он. — Я искал параграф, писал запросы, убеждал Совет. Я был спокоен. А сейчас…

Он не договорил. Вместо слов прижался лбом к моему лбу и замер. Его дыхание смешалось с моим, тёплое, чуть сбитое. Мы стояли так несколько секунд. Алекс накрыл мои ладони своими, чуть сжал и тихо попросил:

— Расстегни… как в тот вечер.

— Ты понимаешь, что у нас тут приёмный покой? — прошептала я.

— Понимаю, но я ждал… тебя. И я учёный, а не святой.

Я потянулась к верхней пуговице. Пальцы чуть дрожали, то ли от волнения, то ли оттого, что два месяца прошли без практики, но в петлю с первого раза попасть не удалось.

— Не спеши, — прошептал он.

— Я и не спешу.

Его рука накрыла мою, помогая, и пуговица выскользнула. Затем вторая. Третья. Ткань разошлась в стороны, открывая то, что я знала наизусть, но всё равно разглядывала, будто в первый раз: белые полосы, расходящиеся от ключиц к рёбрам.

Я медленно провела по ним пальцем. Его руки поднялись, расстегнули верхнюю пуговицу моего халата, медленно, пуговицу за пуговицей. Ткань соскользнула на пол. Под ней была простая белая блузка. Алекс провёл пальцами по воротнику, едва касаясь, расстегнул блузку.

— Я скучала, — сказала я тихо. — По тебе. По ним. По всему.

— Я тоже. Каждый день.

На пару секунд между нами повисла тишина. Я провела ладонями по его груди вверх, к плечам, заново вспоминая каждый шрам, каждую линию. Его пальцы в это время скользили по моей спине, спуская бретельки, гладили ключицы, путались в волосах на затылке. Коснулась губами того места, где начиналась самая длинная белая полоса. Он выдохнул, притянул меня ближе и принялся целовать, висок, скулу, уголок губ, едва касаясь, дразня. Ладони скользнули вниз по спине, огладили талию, прижали крепче.

Я потянула его за собой в угол приёмного покоя, где стояла ширма. Здесь пахло лекарствами и чистым бельём, на стопке простыней лежал забытый кем-то бланк. Смахнула его на пол и повернулась к Алексу.

— Теперь у нас есть конспирация.

— Ширма? — он приподнял бровь.

— Это больница, Алекс, учись импровизировать.

— Это я умею, — он чуть улыбнулся. — Семейная черта.

И поцеловал меня, жадно, глубоко, с той самой отчаянной нежностью, от которой у меня всегда подкашивались колени. Пальцы зарылись в волосы на затылке, притянули ближе. Его язык скользнул в мой рот, и мир за ширмой перестал существовать. Остались только его губы, дыхание, руки.