Онлайн книга «Голос крови. Антология»
|
Черт! Время здесь ползет, как муха по стеклу. Не понимаю, какой резон меня мучить? Резали бы прямо сейчас. Я только спасибо скажу, и родственники скажут… их родственники… Игипетский бог! Я безумно, безумно, безумно устал от всепоглощающего чувства голода. Сроду не принимал никаких наркотиков, но подозреваю, что именно так ломит наркоманов. Когда весь день и всю ночь мысли только об одном, даже сны. Когда голод свербит внутри, как бормашина стоматолога. Когда каждая клеточка тела вибрирует промозглым беспокойством на грани тоски… От обычной абстиненции мое состояние отличается лишь тем, что никакие токсины никуда не выходят, скорее накапливаются. Голод потихоньку становится все нестерпимее, и если бы не подрастал понемножку мой болевой порог, я бы уже давно визжал, как подшибленная дворняга, и кидался на людей. Первый раз я ощутил полную обреченность примерно четыре месяца назад, в ноябре прошлого года. Была обычная ночь, наполненная тоской и голодом. Я разорвал по швам казенные штаны, соединил между собой четыре куска и полотенце. Вышла вполне приличная веревка. На одном конце я соорудил петлю, второй привязал к решетке в оконном проеме. Я не знал, сколько мне нужно провисеть с передавленным горлом, но надеялся, что удастся сломать шею. Теперь-то я знаю, что пары часов недостаточно. Я сучил ногами, как эпилептик, пока охранники вынимали меня из петли. Кровоподтек на шее держался почти неделю, и Машутка, смазывая мне горло какой-то дрянью, пугливо отводила глаза. В другой раз я пытался кончить с собой уже в изоляторе. Без особой надежды на успех я раз за разом перегрызал вены на руках, дурея от боли и вкуса крови, напрасно перепачкал свое упругое генеральское ложе; проклятые эритроциты не желали покидать организм, кровь сворачивалась буквально на глазах. Утром эти идиоты даже не поняли, сколько времени я пытался себя убить. Руцкевич на осмотре с восторгом разглядывал буро-розовые струпья на моих запястьях. Машутка в тот раз не глядела испуганно и жалостливо, вместо нее была Ольга, крупная дебелая дама истинно арийской внешности с тугой пшеничной косицей на затылке. Теперь моя драгоценная персона живет под неусыпным видеонаблюдением и в постоянных раздумьях по поводу организации собственной кончины. Безрадостную картину дополняют утренние осмотры и абстиненция. Но особенно мерзко становится, когда в голову приходят мысли о них. Если башка перманентно занята предстоящей охотой, то для угрызений совести не остается места. А если времени для раздумий хоть отбавляй… Хотя кого я пытаюсь обмануть? Угрызения были и раньше. Иначе не сидеть бы мне за решеткой. Тонкая арюстюкратическая натура, как любит выражаться Надин. Будь она проклята! Под самым потолком загудело. Я быстро зажмурился. Окон в изоляторе для буйных не предусмотрено, поэтому вместо первых утренних лучей дневного светила под потолком зажигаются две белые трубки дневного света. Чувствительные глаза плохо переносят яркое искусственное освещение, особенно когда оно включается внезапно. Даже сквозь веки я видел, как мигает, нагреваясь, левая лампа. Подъем! В дверь несколько раз ударили резиновой дубинкой. Это означало, что заключенному Каверину надлежит подняться с постели, отойти к стене, расставить ноги широко в стороны, а руки упереть в упругий светлый дерматин. |