Книга Голос крови. Антология, страница 89 – Эдуард Шауров, Влада Медведникова, Алекс ТекилаZZ, и др.

Дождавшись, когда я застыну в позе унизительной покорности, в изолятор вошли два амбалистых санитара.

— Руку! Металлическое кольцо обожгло запястье.

— Вторую!.. Пошел!

Десять минут насанитарно-гигиенические мероприятия.

Уборная маленькая и аккуратная. Интересно, что каждый раз меня водят в сортир и процедурный кабинет по совершенно пустому коридору. Неужели они вывезли отсюда всех психов? Или, может, туалет служебный?

После утреннего моциона меня прежним порядком вернули в изолятор, и через десять минут я получил пластиковую тарелочку с кашей. Я поглощал пищу, сидя на кровати, и опять гонял в голове мысли о смерти. Чтобы уморить себя голодом, никаких подручных средств не требуется. Способ, конечно, верный. Не могу же я, игипетский бог, существовать без белков и углеводов! Но по здравому размышлению я давно отказался от этой замечательной идеи. Даже нормального заключенного можно держать на принудительном кормлении годами. Не хочу, чтобы мне в нос совали трубку. Поэтому послушно ем кашу.

Доктор Максимов сегодня задерживался, и впервые за несколько недель у меня вдруг появилось свободное время после завтрака. От нечего делать я несколько раз обошел по кругу свою маленькую камеру, отжался от пола, достал из-под подушки томик Блока в мягком переплете, рассеянно перелистал страницы. Я не очень люблю Блока и стихи вообще.

В дверь опять заколотили дубинкой, и я быстро спрятал книгу под подушку. Санитары, конечно, знают про томик, но лучше их лишний раз не дразнить.

В процедурной меня ждал приятный сюрприз. Даже два. Вместо Максимова в кабинете был Руцкевич, а ассистировала ему Машутка. Я люблю, когда она ассистирует. По странному стечению обстоятельств она почти всегда работает вместе с Руцкевичем, изредка — с Максимовым и никогда — с Вебером. Поэтому у меня нет к Машутке подспудного предубеждения. Машутка похожа на фигуристку, она совсем миниатюрная, тоненькая, как девочка-подросток, у нее темно-каштановые волосы, собранные на затылке, и приятный голос. Мне нравится говорить с ней или хотя бы смотреть на нее. Она — единственное, на что вообще стоит смотреть в этом скорбном заведении.

Санитары помогли мне снять куртку и брюки и усадили в кресло, вроде стоматологического. Зафиксировав ремнями мои запястья и лодыжки, амбалы выпрямились и разом поглядели на доктора.

— Свободны, молодые люди, — разрешил Руцкевич. — Курите пока. Я вас вызову.

Санитары двумя бочкообразными привидениями неслышно выплыли из процедурной.

Пока Руцкевич, неразборчиво напевая себе под нос, возился с ноутбуком, мною занялась Машутка. Она споро принялась клеить на меня круглые блямбы датчиков, поминутно заливаясь краской от того, что ее пальцы касаются моей груди и бедер. Машутка вообще часто краснеет. Довольно смуглая кожа это неплохо скрывает, но внимательного наблюдателя не проведешь. Помню, когда ей пришлось поставить мне укол в ягодицу, она чуть не умерла от смущения. Хотя уколы она делает просто классно.

Закончив с датчиками, Машутка сломала ампулу, вскрыла разовый шприц и, протирая спиртом мою многострадальную руку, быстро сказала шепотом:

— Я вам Гумилева принесла, а они сказали «не фиг». Я потом передам, когда Эдик будет дежурить… — Она опять покраснела и поправилась: — В смысле, Эдик передаст.