Книга Птицеферма, страница 102 – Татьяна Солодкова

— А я хочу, чтобы ты ушел! – рявкаю. Крепче обнимаю себя руками, всматриваясь в осколки на протертом до дыр коврике у подножия лестницы.

Молчание. Минута промедления. Быстрые шаги, щелчок замка и хлопок двери. Мелодия снимаемой сигнализации с флайера, припаркованного у дома. Щелчок, хлопок дверцы и звук заведенного двигателя. Рык мотора. И… тишина.

Опускаюсь на корточки прямо там, где стою. Обхватываю руками колени и сотрясаюсь от беззвучных рыданий.

От этого ты хотела убежать? Это ты пыталась исправить?

— Эмбер! Ты заказала еще выпивку? – несется недовольный голос со второго этажа. – Приедет на каникулы раз в полгода и то помощи не дождешься! Вырастила на свою голову!..

До крови закусываю губу. Надо собраться, нужно себя пересилить. Я только что получила стипендию, мне хватит и на медиков, и на новые шторы…

Все решаемо, так говорит Ник. Только почему мне хочется провалиться сквозь землю оттого, что он наконец увидел все это своими глазами?

— Я иду, мам! – кричу в ответ, отпуская колени и выпрямляясь.

На моем запястье пиликает коммуникатор. Смотрю: сообщение.

От Ника: «Если понадобится помощь, дай знать – приеду».

Не отвечаю. Стираю послание и набираю номер ближайшего госпиталя.

— Мне наркологическое отделение, пожалуйста…

* * *

Прихожу в себя в постели. Голова гудит, виски пульсируют болью.

Пересмешник сидит рядом, у моего бедра, точь-в-точь как я возле него этим утром. Смотрит тревожно.

Как он вообще меня дотащил до кровати? С его-то ребрами.

Приподнимаюсь на локтях. Тру лоб, хмурюсь. Потом сажусь.

— Что случилось? – спрашиваю, хотя и так понимаю, что именно: сильные эмоции и удар о шкаф вызвали слишком яркие воспоминания и моя голова этого не выдержала.

— Ты закатила глаза и отрубилась.

— Ясно, – бормочу и отворачиваюсь.

Пересмешник молчит, ждет чего-то. Кто его знает чего. Лично я жду, чтобы он оставил меня сейчас одну. Не хочу быть жалкой.

— Это ведь не впервые? – спрашивает.

Не уходит. Хотя куда ему идти? Это теперь наша общая комната.

— Нет, – признаюсь.

Сначала думаю соврать, но потом понимаю, что нам и дальше жить вместе – пусть знает, что я бракованная.

— Это припадки? Обмороки? Последствия травмы?

— Сову спроси. Она у нас лекарь, – огрызаюсь и натягиваю одеяло по самое горло. Меня потряхивает и знобит.

Не смотрю на Пересмешника, сижу и пялюсь в одну точку на полу. Там ничего нет, но это лучше, чем сейчас видеть заботу в его взгляде. С ума схожу.

— Я так понимаю, на ужин ты не идешь?

Мотаю головой. Какое мне есть? И так мутит.

— Ладно. – Кровать издает тихий стон, когда сожитель встает. – Я обещал Филину, что сегодня вечером буду в столовой. Скажу, что тебе нехорошо. Лежи. Что-нибудь принесу.

— Не надо, – отказываюсь.

Он не отвечает. Идет к двери.

— Пересмешник! – окрикиваю внезапно даже для самой себя.

— Угу? – оборачивается, уже взявшись за ручку.

Обращаю внимание, что он успел надеть футболку. Руки в синяках и ссадинах, опухшая губа… Для человека, которого вчера чуть не убили, Пересмешник выглядит просто прекрасно.

— Ты не моя нянька и не мой ангел-хранитель, – слово в слово повторяю фразу, сказанную Эмбер Николс Нику Валентайну много лет назад.

Мне нужно увидеть реакцию Пересмешника. Мне это жизненно необходимо.

Кажется, или его глаза на мгновение расширяются? Или же я так старательно пытаюсь увидеть то, чего нет?