Книга Скорбный дом Междуречья, страница 27 – Алевтина Варава

— Что вспомнила барышня? — повторил Бинарус свой вопрос, усыхая вниз и отходя от койки.

— Как дочку чуть не покалечил сраный ублюдочный пацан, которого надо с девятого этажа сбросить, — почему-то выдал словно бы немеющий язык Полины то, что крутилось у неё в голове вместе с лавиной ругательств в адрес зелёного уродца.

Горечь не уходила. Мучительно хотелось убрать её.

— Барышня сможет почистить зубы после процедур, — словно бы с облегчением уведомил Бинарус. — Сегодня у нас ещё одна инъекция.

А потом всё повторилось вновь, и страх от приближения иглы к истерзанной вене только усилился.

На этот раз Полину переполнил животный ужас, от которого словно бы зашевелились и связались в узел внизу живота кишки. Ей вспомнилось, как в очереди за продуктами взволнованные женщины за её спиной заговорили о том, что только что около детского сада машина насмерть сбила маленькую девочку, удравшую от воспитательницы.

Это была не Пушинка. Но пока Полина не удостоверилась в этом, она едва не рухнула на пол магазина. И с тех пор не водила дочку в детский садик. Сменила работу, выполняя заказы на дому. Полностью перестроила их жизнь.

Страх отступил, принеся безмерное облегчение. Это просто морок дурацких уколов. Пушинка в порядке.

…если не умирает от голода в закрытой квартире совсем одна…

Хотелось сжаться в комок и загородить лицо руками. Хотелось, чтобы стало темно. И пусто, как у неё внутри.

— Как я подумала, что дочь сбила машина! — просипела Полина, не дожидаясь вопроса. — Теперь свали уже!

Послушок с явным облегчением кивнул, вдвинул свой поднос в стену вместе с тумбой и принялся Полину отвязывать. А потом даже принёс мягкий, похожий на резиновый, стакан воды и такую же пиалочку с зубным порошком и марлевым напальчником.

Горечь во рту была настолько невыносимой, что Полина приняла подношение. Но воду выплюнула не в выросший из пола таз, а за кровать в угол.

Послушок ничего не сказал, только уставился на лужу, которая сама собой испарилась.

— Отдыхайте. Через час будет обед, — повеселевшим голосом прокуковал он и нырнул в стену.

С того дня экзекуции стали регулярными, а Вольфганг Пэй больше не заглядывал. Полину не выпускали из комнаты, в которой не было даже двери. Ей не давали одежды. Пища, которую приносил Бинарус, походила на разноцветные супы-пюре, и её приходилось пить прямо из мягких тарелок.

Скучно Полине не было. В свободное от мучительных процедур и сна (скорее всего, в последнем приёме пищи каждого дня было что-то снотворное, потому что спала Полина регулярно и долго) время, она заново переживала всё то, что всколыхивали внутри концентраты эмоций. Воспоминания тянули за собой вереницы событий. Почти все они касались дочери. Хотя, например, стыд окунул Полину в детство, когда она споткнулась, упала в лужу и была вынуждена идти два квартала домой в мокром и липнущем к ногам платье, а обида — в тот день, когда у Полины украли кошелёк с деньгами.

Больше она на Горечь правды не нарывалась — цедила мучителю резюме воспоминания сквозь стиснутые зубы, мечтая, чтобы он провалился сквозь пол.

Ничего не менялось. Почему эти придурки не замечают очевидного? Вся их хвалёная колдовская медицина только подтверждает раз за разом, что Полина не отсюда! Казалось бы, пора задуматься! Провести расследование.