Книга Город Госпожи Забвения, страница 72 – Алекс Феби

Разве можно назвать копией чего-то то, что ничуть не похоже на оригинал?

Нет, конечно.

Чаны, общим числом двадцать один, заняли бо́льшую часть пространства. Они представляли собой громадные колокола, перевернутые с ног на голову, одинаковые, если не считать оккультных знаков, начертанных на юбке, и форму они имели такую, что, хотя края ободка и соприкасались между собой, в основании места хватало, чтобы поставить между чанами небольшое кресло или втиснуть туда шкафчик с напитками. Так он и обнаружил, что мог бы разместить там достаточно мебели, чтобы ему было удобно устроиться с комфортом, пока он ждет выздоровления очередного мальчика, чтобы переместить его в следующий чан.

Двадцать один слой – даже он чувствовал, что это многовато, но тут речь шла о Беллоузе, а двадцать три и девятнадцать были зловещими цифрами, так что пришлось остановиться на числе двадцать один.

Натан Тривз. Какой геморрой! Он принялся крутить медальон, пока цепочка не начала щемить ему шею, а звенья не стали грозить вонзиться в кожу. Тогда он отпустил медальон.

Там вращалось Огниво, там вращался Натан – по крайней мере его холстовина сначала раскручивалась, потом закручивалась заново. Пока всё это происходило, Господин притащил в комнату приставные лестницы и доски, перекрыл досками пустоты в полу, другая часть досок пошла на создание мостов между вершинами чанов, а он тем временем бормотал себе под нос заклинания из «Материальной Морфотактики» Ибн аль-Суда и получал энергию от машин, работающих в Подполе.

Когда с этим было покончено, он сжал медальон в кулаке. Медальон не показался ему чрезмерно горячим, и это было хорошим знаком.

Первый чан был смягчителем – оккультные знаки на нем должны были означать «тающий лед», «восход», «какое позднее время, брат» и трехсоставное слияние из слов «Соевый проросток», «корневой порошок» и «Формальный цикл», прикрепленных к ремню, расположенному точно посредине, где медь растеклась и образовала ободок. В обратном порядке получалась невнятица, которая ближе всего подходила к какой-либо приемлемой модели, связанной с холстом, фактом цикличности «восхода», но и это явление было лишь частичным, поскольку неровный горизонт неровен на противоположный манер. Если бы он проигнорировал этот факт, избавил себя от трудов – которыми был занят теперь – по соскребыванию металла с металла, то чан либо вообще не смог бы стать смягчителем, либо стал бы ускорителем твердения, может быть, превратив первого кандидата в ящерокожего монстра. Для монстра можно было бы найти какое-нибудь применение – например, в качестве сторожа, – но это было не тем, чего он добивался. Ему необходимо было сделать поверхность кандидата эластичной, но при этом не ухудшая его живучести, чтобы он мог переместиться во второй чан, а потом в третий и так далее до двадцать первого, чтобы на каждом этапе новообразованный мальчик занимал всё большее пространство в новом Беллоузе.

Работа с инструментами, требующими напряженного, доброго, честного труда, придавала Господину чувство собственной реальности. Профессиональные риски манипулятора холста сводятся к грызущей его вероятности, что все вокруг – иллюзия, а потому ему нравилось это ощущение, и даже боль удара костяшками пальцев о металл, когда напильник срывался. Или то был рашпиль? Он понял, что не знает, в чем состоит различие. Как бы то ни было, усилия, которых требовала от него работа – не какое-то бормотание мистических слогов или мучительное заклинание состояний холста; он иногда подозревал, что и то и другое имело имманентную глупость в сравнении с ручным трудом, – ощущались как основательные и вызывали мышечные боли.