Книга Беспощадный целитель. Том 7, страница 100 – Константин Зайцев

Свой бой я проиграл. Вейл предоставил мне выбор без выбора, и я принял его игру. Вот только этот пройдоха с накрашенными глазами думал, что посадил на цепь талантливого мальчишку, а вместо него он получил тигра в человеческом обличье, для которого эта цепь всё равно что тонкая верёвка. Ты используешь меня, господин ректор, а я воспользуюсь тем, что у тебя есть, и всё равно стану свободным.

Ненавижу проигрывать, но умею. Я делал это неоднократно, если того требовала победа в большой игре. Так что я отдал этот бой максимально красиво, честно глядя публике в глаза, с полной выкладкой на последних секундах, но проиграл. Я мог взять его достаточно легко: боец с эмблемой третьей школы был крепким середняком с хорошей выучкой, но не более того. Даже не на пике формы я разобрал бы его за пару минут, не показав и трети спрятанного. Но сделка есть сделка. Я дал слово в судейской комнате, глядя на голову в соли и потёртые ножны. А слово нужно держать, ведь именно выполнение сделки показывает, насколько я управляем, и господин Вейл должен увидеть ровно то, что он сам хочет видеть. Загнанного в угол, но разумного ученика, а не дикого тигра, рвущего охотничьи порядки и опасного в своём безумии. О нет, охота на людей — это отдельный вид искусства, а мой полосатый брат научил меня терпению.

Гнуться я умею. В прошлой жизни я потратил на одну месть пятьдесят лет. Пятьдесят лет поклонов ниже положенного, лекарских одолжений людям, которых следовало травить, безупречной службы и терпения, от которого гниют зубы. Я улыбался на пирах убийцам, ставил иглы палачам, принимал подачки с рук, которые помнил по другим делам. Меня считали удобным. Полезным. Ручным. А потом моя месть созрела тихо, как зреет нарыв, и старая династия Небесной Империи кончилась вся, до последнего имени в поминальных списках, и историки новой писали потом, что она пала «от стечения обстоятельств».

Стечением обстоятельств звался Линь Ша, бывший раб, чьё племя вырезали по приказу старика Императора. Пятьдесят лет — и я вернул долг, вырезав чужими руками всех, в ком текла его кровь.

Так что да, я умею гнуться. Просто те, кто видел, как я гнусь, частенько умирали после того, как я распрямлялся.

Перед помостом меня провожала команда так, как провожают на бой, который считают моим по праву. Эйра, серая после своего поединка, но со светящимися от счастья глазами, сказала лишь одно слово: «Разбери». Дэмион молча стукнул кулаком о моё плечо. Лина показала два больших пальца и трибунный оскал. И только Алиса, державшая меня за рукав до последней секунды, вдруг наклонила голову тем самым своим движением птицы, ловящей то, чего нет в воздухе, и ничего не сказала. Совсем ничего.

Я унёс это молчание с собой на помост, как уносят камешек в ботинке.

Она видела. Не план — планы даже её Зрению не по зубам. Она видела, что я иду туда другим шагом, чем ходил все эти недели. Ничего, Морок. После объясню столько, сколько смогу; это, кажется, становится нашей с тобой валютой.

Бой я строил как хороший спектакль, с завязкой, нарастанием и развязкой, в которую поверит даже скептик.

Завязку зал знал наизусть и без меня: Алекс Доу, везучий калека из сорок седьмой, парень с когда-то сломанным ядром, который весь школьный турнир выигрывал «на характере» и лишь чудом. На турнире академии эту легенду я продавал уже всему графству, и сейчас она лежала на прилавке, готовая к употреблению; оставалось лишь сдуть с неё пыль. Первые две минуты я дрался ровно на уровне легенды: грязновато, цепко, на зубах, беря удары, которые «не успевал» разминуть, и отвечая ровно настолько хорошо, чтобы трибуны болели за меня. Трибуны болели: люди любят везунчиков, и они же их проклинают после поражения. После всех этих этапов в разломах и рекордного счёта за безродного из сорок седьмой болело полграфства.