Книга Беспощадный целитель. Том 7, страница 53 – Константин Зайцев

— А десятая? — спросил Эдвард.

— А десятая — это то, почему я дожил до своих лет, мой мальчик. Удобные выводы — самая мягкая из подушек, на которых душат. — Граф посмотрел на Хромого. — Присмотри за ним, тихо и аккуратно. Не потому, что я верю в тень, а потому, что не верю в удобное.

— Сделаю, сир.

— И ещё одно, раз уж мы одни. — Граф взял наконец бокал и посмотрел сквозь него на лампу. — Барон Крампф и его племянник, который поступил крайне подло. Он привёл тварей к чужим спинам на моём турнире. Доказательств для суда чести — на донышке: егеря видели пролом, но не руку. Зато есть дуэль, которую он сам же и выкрикнул при сорока свидетелях. — Граф сделал глоток, первый за вечер. — Я отложил поединки до конца турнира, и это было правильно. Но запрещать их я не стану. Если приютский мальчик по праву и при свидетелях голыми руками свернёт барону шею, а потом убьёт его племянника, то за десять минут решится проблема, на которую иначе ушли бы год и лишние ресурсы. И руки мои при этом останутся безупречно чисты. — Он поставил бокал. — Я достаточно стар, чтобы не называть это правосудием, и достаточно владетель, чтобы не называть это убийством. Назовём это… естественным ходом вещей, которому я не стану мешать.

Эдвард поморщился — законник в нём был воспитан лучше, чем удобно семье, — но промолчал. Хромой хмыкнул с откровенным одобрением.

— Мальчик может и не справиться, — сказал виконт наконец. — Ставки уже один к пятнадцати, отец. Крампф опытный охотник и скорее всего размажет парня.

— Значит, естественный ход вещей решит иначе, и я опять ничего не потеряю. — Граф встал, давая понять, что вечер окончен. — В любом исходе завтра пусть живёт спокойно. Доброй ночи, господа.

Эдвард поклонился и вышел. Хромой поднялся тяжело, перенёс вес на здоровую ногу, дошёл до полога — и там остановился.

— Ваша светлость. Ещё одно, не для ушей вашего сына.

— Слушаю?

— Та тень, что по весне обходила приюты и больницы. Которая искала подкидыша. — Хромой смотрел не на графа, а в щель полога, на огни лагеря. — Мои люди снова зацепили след, и он свежий.

Граф медленно опустился обратно в кресло.

— Насколько свежий?

— Работаем, ваша светлость. — Хромой качнул головой. — Скажу одно: ближе, чем хотелось бы.

Он вышел, и полог опустился за ним, а граф Рэдклифф ещё долго сидел неподвижно, глядя на лозу, и старая лоза, чуя хозяйское настроение, медленно сворачивала молодые листья, как сворачивают знамёна перед долгой зимой.

— Сидите тихо, я разберусь. Дэмион — старший.

Я перемахнул бруствер раньше, чем кто-то успел возразить, и ушёл в тень левой галереи — туда, куда указывало перебинтованное лицо Алисы. Возражения догнали меня уже в спину, шёпотом, и я их проигнорировал: смотрящего снимают в одиночку и в тишине, толпой его только спугнёшь.

Галерея встретила меня знакомой изнаночной тьмой, и я растворился в ней так, как учили задолго до всех здешних школ. Шаг в перекат стопы, дыхание максимально расслабленное и, главное, никакой концентрации на задаче, даже ядро было придавлено до состояния едва тлеющего уголька. Тварь я почуял через полсотни метров — вернее, почуял на себе её взгляд, липкий и внимательный, как палец, водящий по затылку. Она сидела в расщелине над старым завалом: мелкая, с кошку, вся состоящая из сплошных глаз на костяных стебельках, и эти глаза смотрели не на меня. Они смотрели мимо — прямо на нашу точку, и самое важное, что они смотрели на нишу, где белело пятнышко Алисиной повязки. Смотрели и запоминали.