Книга За час до взрыва, страница 94 – Александр Тамоников

— Ох, мать родная… Кажись, я сейчас помру, – простонал он, наконец освободив одну ногу. – Ноги будто не мои.

Егоров молча, методично последовал его примеру. Он был молчалив, как всегда. Смирнова, отвернувшись к стене, сняла пилотку, провела рукой по коротко стриженным, жестким, как щетина, волосам. Ее лицо в тусклом свете единственной лампочки под потолком выглядело усталым. Она села на свою койку, сняла сапоги, задумчиво помассировала пальцы ног.

Уваров сел на свою койку у единственного окна, затянутого черной бумагой. Он расстегнул ворот гимнастерки, почувствовав, как тугой, пропитанный потом воротник отпускает горло. Достал пустую кобуру от ТТ, положил ее на тумбочку вместе с компасом и часами. Потом медленно, преодолевая сопротивление каждого мускула, стал снимать сапоги. Это была пытка. Когда второй сапог с глухим, тяжелым стуком упал на пол, он почувствовал, как все его тело одновременно онемело и будто налилось жидким свинцом. Он лег на жесткий тюфяк, набитый, судя по запаху, прелой соломой и стружкой. Накинул на ноги шинель. Глаза сами закрылись. Веки были как свинцовые шторы.

Но сон, коварный и желанный, не шел. За закрытыми веками с бешеной скоростью, как кадры дурного кино, проносились картины последних дней: оглушительный взрыв на шлюзе, клубящаяся вода, перекошенное лицо Циммера в свете фонаря… Он заставил себя открыть глаза. В комнате царила тишина, нарушаемая только прерывистым храпом Громова, уже погрузившегося в сон. Егоров ворочался на соседней койке, пытаясь устроиться поудобнее. Смирнова сидела на своей, склонившись, и при свете того же фонарика что-то быстро, почти лихорадочно писала в блокноте. Ее лицо было сосредоточенно, брови сведены.

— Волна, – тихо, но четко позвал Уваров. Звук собственного голоса в тишине показался ему чужим.

Она вздрогнула, подняла голову, ее глаза встретились с его взглядом.

— Товарищ майор?

— Отдыхай. Завтра писать будешь. Все рапорты – завтра.

— Да я… я просто хочу зафиксировать частотные аномалии от акустических приманок и параметры помех, пока не забылись. Для полного отчета. Это важно. – Ее голос звучал ровно, профессионально, но в нем слышалось упрямство ученого, не желающего терять ценные данные.

— Завтра, – повторил Уваров, и в его голосе прозвучала не приказная интонация, а усталая, товарищеская настойчивость. – Все завтра. Свет мешает спать другим. И себе ты мешаешь.

Она посмотрела на него, потом перевела взгляд на храпящего Громова, на ворочающегося Егорова. Что-то дрогнуло в ее строгом, сосредоточенном лице. Она молча кивнула, закрыла блокнот, сунула его и карандаш под тумбочку, щелкнула выключателем фонаря. Потом встала, потушила и верхнюю лампочку, дернув за веревочку. Комната погрузилась в почти абсолютную тьму, нарушаемую только узкой желтой полоской света из-под неплотно прикрытой двери и редкими, далекими всполохами прожекторов или разрывов на горизонте, отбрасывающими на стену мигающие, призрачные тени.

Уваров лег на спину, уставившись в потолок, который тонул во мраке. Он лежал и слушал тишину. Не ту звенящую, натянутую как струна тишину перед атакой или в засаде, а простую, бытовую, грубую тишину ночного помещения, где спят уставшие люди. Храп Громова, переходящий в свист. Ровное, неглубокое дыхание Егорова. Смутный, успокаивающий шорох, когда Смирнова наконец устроилась под одеялом, натянув его на уши. Где-то далеко, во дворе, проскрежетал, фыркнул и заглох запускаемый двигатель грузовика. За стеной кто-то прошел тяжелыми шагами. Это был мир. Их мир. Мир за линией фронта, мир штабов, казарм, ремонтных мастерских и госпиталей. Мир, который они только что, ценой крови и невероятного напряжения, спасли от внезапного, коварного затопления, хаоса и тысяч смертей в ледяной воде. Спасли не громкой атакой, а тихой, грязной, умной работой.