Книга За час до взрыва, страница 99 – Александр Тамоников

У стойки дежурной сестры, пожилой женщины с усталым, но строгим, как у классной дамы, лицом и аккуратной сединой в волосах, собранных в тугой узел, он предъявил удостоверение и спросил о лейтенанте Акулове. Сестра, не меняя выражения лица, взяла документ, внимательно изучила фотографию, текст, печати. Ее пальцы, испачканные фиолетовыми чернилами от штампов, были тонкими и нервными.

— Из оперативной группы? – уточнила она, поднимая на него взгляд. Глаза у нее были светло-серые, очень умные и безжалостно усталые.

— Так точно.

— Палата № 8, второй этаж, правое крыло. Операция прошла вчера, ближе к полуночи. Состояние тяжелое, но стабильное. Температуры нет. В сознании. Разговаривать можно, но недолго и не волновать. Он еще очень слаб, потерял много крови.

— Кто оперировал?

— Профессор Виноградов, ведущий торакальный хирург, специально прилетел из Москвы на санитарном «Дугласе». – В голосе сестры прозвучала нотка профессиональной гордости. – Сказал, что пуля прошла насквозь, раздробила плечо. Сделали резекцию, убрали осколки кости, дренировали. Теперь главное – избежать послеоперационной пневмонии и сепсиса. Антибиотиков не жалеем, пенициллин.

— Спасибо.

— Проходите. Только тихо. В палате еще один, спит.

Уваров кивнул, поднялся по широкой каменной лестнице с массивными дубовыми перилами на второй этаж. Здесь было тише. Он нашел палату № 8. Дверь была приоткрыта. Он постучал костяшками пальцев, выждал секунду и вошел.

Палата была просторной, светлой, с высокими окнами. Четыре койки. Две у дальней стены – пустые, матрасы свернуты. На третьей, слева от входа, спал, повернувшись лицом к стене и накрывшись с головой одеялом, пожилой майор с забинтованной головой. На четвертой, у окна, лежал Акулов.

Он был бледен как бумага. Глаза закрыты, длинные темные ресницы отбрасывали тени на впалые щеки. Дыхание поверхностное, но ровное, с легким, едва слышным присвистом. На его обнаженной до пояса груди и плече виднелся сложный, туго наложенный бандаж из белых марлевых бинтов, под которым угадывались очертания дренажных резиновых трубок, выходящих в стеклянные сосуды на полу. Одна рука, не поврежденная, лежала поверх одеяла, тонкая, с четкими сухожилиями на тыльной стороне кисти. Капельница была введена в вену на сгибе локтя; прозрачная жидкость из стеклянного флакона, висевшего на штативе, медленно, капля за каплей, уходила внутрь. Рядом на тумбочке стояла эмалированная кружка с водой, лежал томик какого-то технического журнала на немецком языке – видимо, из госпитальной библиотеки – и аккуратно сложенная фуражка с лаковым козырьком.

Уваров тихо подошел, поставил на пол свой потрепанный полевой планшет с документами. Не садясь, он несколько секунд просто смотрел на спящего. В голове, помимо его воли, всплыл последний живой образ: Акулов, вылезающий из черного провала люка, с лицом, искаженным болью и нечеловеческим усилием, со сжатыми в белую полосу зубами, весь в крови и грязи. Героический и в то же время жуткий, почти нечеловеческий образ. А сейчас перед ним лежал просто очень молодой, очень измученный, беззащитный человек, которого скальпель профессора Виноградова чудом вытащил с того света. Между этими двумя образами лежала пропасть в несколько часов, но она казалась больше, чем годы.