Книга Пятнадцать лет молчания, страница 16 – Сергей Иванович Зверев

Команда без лишних слов разошлась по своим рабочим местам. Зал наполнился тихим, но мощным гулом процессоров; щелчками клавиатур, сдержанными, лаконичными командами, отдаваемыми в микрофоны гарнитур. Калинов подошел к своему выделенному терминалу. На главном экране замерла, как приговор, увеличенная фотография Дмитрия Захарова в его полковничьей форме, с орденами на груди. Уверенный, прямой взгляд, легкая, почти ироничная улыбка в уголках губ. Человек, в честности и преданности которого он не сомневался. Никогда.

Он открыл файл с пометкой «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ОСОБАЯ ПАПКА. Личное дело Захарова Д. И.» и начал читать. Страница за страницей. Описания боевых операций, длинные списки наград и поощрений, рапорты, служебные характеристики. Последние, самые свежие записи — о его внезапном увольнении. О его «возможной нестабильности». О его «навязчивой идее» с расследованием обстоятельств операции «Снежный щит».

Внутренний монолог зазвучал с новой, горькой и разъедающей силой. «Они его вышвырнули, Игнат. Выжали, как лимон, использовали его ум и его преданность, а когда он стал неудобен, просто выбросили на свалку истории. А когда он, оскорбленный и преданный, попытался докопаться до правды, его объявили сумасшедшим, опасным ревизионистом. И теперь ты, его лучший ученик, должен стать его палачом. Исполнить их приговор. Потому что таков протокол. А что, если он прав? Что, если за этой непробиваемой стеной государственной секретности скрывается не высшая стратегическая необходимость, а чья-то чудовищная, преступная ошибка или, что в тысячу раз хуже, сознательное, циничное предательство?».

Он резко встал и направился к кофемашине в углу зала. Черный, обжигающий, безвкусный кофе не принес ни желанной бодрости, ни ясности мысли. Он смотрел на свою команду — на Смирнова, полностью погруженного в виртуальные лабиринты кодов и алгоритмов; на Воронова, с каменным, невозмутимым видом изучавшего коварный рельеф дна моря Лаптевых; на Дятлова, с педантичной любовью технаря проверявшего каждый винтик, каждый контакт в разобранном приборе спутниковой связи «Глобус-М».

Их доверие, их молчаливая готовность идти за ним до конца была в этот момент единственной реальной, осязаемой опорой в этом рушащемся, теряющем всякие ориентиры мире. Он был обязан вести их. Даже если дорога вела прямиком в ад. Даже если в самом ее конце, в ледяном безмолвии Арктики, ему придется поднять руку на человека, когда-то бывшего для него путеводной звездой, образцом для подражания и почти что отцом.

Он вернулся к терминалу. Набрал сложный многоуровневый код доступа к архивам с грифом «ОВ (особой важности). Не подлежит распространению». В поисковую строку он с почти болезненной решимостью ввел: «ОПЕРАЦИЯ „СНЕЖНЫЙ ЩИТ“. НОВАЯ ЗЕМЛЯ. ПОЛНЫЙ ОТЧЕТ КОМИССИИ».

Система на секунду зависла, а затем выдала на экран короткое безличное сообщение, горящее красным цветом: «ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН. ДЛЯ ПРОСМОТРА ЗАПРАШИВАЕМОГО ДОКУМЕНТА ТРЕБУЕТСЯ АВТОРИЗАЦИЯ УРОВНЯ „ДЕЛЬТА“. ВАШ ТЕКУЩИЙ УРОВЕНЬ ДОСТУПА — „ГАММА“».

Калинов медленно, с чувством глубочайшей усталости, откинулся на спинку кресла. Стена. Та самая, непреодолимая стена, о которую, вероятно, много лет бился Захаров. И теперь он, Игнат Калинов, должен был либо слепо принять ее существование как данность, либо с разбегу удариться о нее, пытаясь пробить. Но протокол «Альфа-1» не предусматривал поиска исторической истины или морального оправдания. Он предусматривал лишь одно — безоговорочное уничтожение.