Книга Пятнадцать лет молчания, страница 45 – Сергей Иванович Зверев

Дятлов, используя мощную монтировку и гидравлические кусачки, с хрустом и скрежетом вскрыл обледеневший кабельный канал, проложенный по стене. Внутри, как застывшие артерии, лежали толстые медные провода сечением не менее пятидесяти квадратных миллиметров в пропитанной маслом и покрытой плесенью оплетке. Пока Мороз пыхтя боролся с многолетним обледенением, поливая соединения специальной жидкостью «Арктика-Антиледь», Смирнов в авральном темпе готовил короткую, агрессивную программу-взломщика, предназначенную для перегрузки и короткого замыкания низковольтных цепей управления через индукционный излучатель.

Работа шла в предельно сжатые сроки, в условиях аврала. Снаружи Воронов периодически докладывал об отсутствии любой подозрительной активности. Воздух в помещении был настолько холодным (термометр показывал минус сорок восемь градусов по Цельсию), что литий-полимерные аккумуляторы ноутбука теряли по проценту заряда в минуту, а экран начинал замерзать. Наконец Дятлов, с силой налегая всем телом, перекусил основной силовой кабель. Раздался короткий, яркий разряд, и лампы аварийного освещения, питающиеся от резервных батарей, погасли. В тот же миг Смирнов, не колеблясь, воткнул штекер индукционного излучателя в специальный разъем на пульте и запустил заранее подготовленную программу.

На несколько секунд подземелье взорвалось оглушительным ревом: генераторы и трансформаторы комплекса, лишенные нагрузки, взвыли в предсмертной агонии. Лампы на панели замигали в судорожном хаотичном танце, из динамиков послышался пронзительный писк, переходивший в оглушительный хрип. Затем все разом стихло. Давление в ушах, которого они даже не замечали, привыкнув к нему за последние часы, исчезло. Тишина, наступившая после, была уже иной — естественной, чистой.

— Глушение прекратилось. Излучатель молчит, — тихо, с заметным облегчением в голосе, сказал Смирнов, снимая шлем и проводя рукой в перчатке по вспотевшему от напряжения лбу, который тут же начал покрываться тончайшей изморозью.

Калинов переключил канал в своей гарнитуре «Комтакт-2», встроенной в шлем. Резкий, давящий высокочастотный шум, ставший за последние сутки постоянным звуковым фоном их существования, исчез. Его сменила абсолютная, оглушительная, почти звенящая тишина в эфире. Она была настолько чистой, прозрачной и неестественной после долгой какофонии, что казалось — вот-вот, и можно будет услышать шепот оператора из «Центра», находящегося за тысячи километров.

Он посмотрел на Смирнова. Молодой капитан тяжело дышал, его лицо было бледным от усталости и холода, пар вырывался из его легких густыми, быстро тающими в холодном воздухе клубами, но в его глазах, уставших и покрасневших, горел ровный, уверенный огонь, — не триумфа или бахвальства, а чистого, глубокого, профессионального удовлетворения от решенной сложной задачи. Игнат поймал себя на мысли, что впервые за долгое время, полное сомнений, предательства и тягостных размышлений, он ощутил нечто, отдаленно напоминающее гордость. Не за себя, а за этого парня. Этот технофанатик, со своим безграничным рвением к взлому и анализу, был чист в своей преданности делу. Его долг не был отравлен ядом сомнений, рефлексией и призраками прошлого, как у него самого, Калинова. Смирнов был солдатом будущего, цифровым копьем, сражающимся с призраками прошлого, воскрешенными гением Захарова. И в этой чистоте, в этой прямой, как луч лазера, целеустремленности заключалась его настоящая, неоспоримая сила.