Книга Пятнадцать лет молчания, страница 52 – Сергей Иванович Зверев

— Я выполняю приказ, — сквозь стиснутые зубы с усилием выдавил Калинов. Его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в давящей, звенящей тишине салона. — Эмоции — слабость. Логика — оружие. Сомнения ведут к поражению.

— Логика? — Захаров мягко, почти сожалеюще усмехнулся, и этот звук был полон неизмеримой усталости. — Какая логика в том, чтобы слепо верить системе, которая уже однажды уничтожила нас пятнадцать лет назад? На «Снежном щите». Помнишь те доклады, которые мы с тобой составляли ночами? Тот протокол, который ты так свято чтишь, был написан кровью наших ребят. Кровью, которую пролили не враги, а свои же. Ради спасения репутации какого-то паркетного генерала из высоких кабинетов. Они списали нас, Игнат. Списали как бракованный товар.

Калинов чувствовал, как старые, глубоко запрятанные раны в его сознании начинают кровоточить, отравляя разум ядом сомнения. Обрывки воспоминаний — те самые доклады, которые он скрупулезно анализировал, нестыковки, которые он, тогда еще молодой и идеалистичный офицер, предпочел игнорировать ради чистоты протокола, ради веры в систему. Теперь эти воспоминания возвращались, обретая новый, страшный смысл.

— Твоя верность слепа, Игнат. — Голос Захарова стал жестче. — Они дали тебе имя Протокол, потому что ты идеально вписываешься в их кривые схемы. Ты для них — идеальный солдат, который не задает лишних вопросов. Но скажи мне: что остается от солдата, когда он понимает, что сражался не за Родину, а за чью-то карьеру, за чье-то благополучие? Когда он осознает, что его долг — всего лишь прикрытие для чужих трусости и предательства?

— Долг не требует понимания, — отрезал Калинов, но в его голосе впервые за многие годы прозвучала неуверенность, крошечная трещина в гранитной стене его убеждений. — Он требует исполнения. Я — инструмент. Инструмент не должен сомневаться.

— Слепое исполнение — это преступление. — Голос Захарова стал холодным и острым, как лезвие ножа. — И ты уже совершаешь его. Убиваешь тех, кого должен был понять. Мы с тобой одной крови, Игнат. Мы — последние солдаты умирающей империи чести, последние рыцари, верящие в слово и долг. А они… они уже давно торгуют нашей честью на международных рынках, как дешевый товар. ШУ-9 — это не просто технология. Это символ. Символ того, что даже последнюю крупицу чести они готовы продать.

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной, физически давящей. Калинов видел, как Смирнов беспомощно смотрел на свои терминалы, как его пальцы бессильно барабанили по клавишам: он не мог заблокировать канал, не мог найти источник — он не мог ничего. Захаров использовал какие-то принципы передачи данных, лежавшие за гранью их понимания; возможно, те самые, что были заложены в ШУ-9.

— Я не жду ответа, — снова заговорил Захаров, и его голос внезапно стал усталым, почти печальным, голосом старого человека. — Не жду раскаяния или понимания. Но долг старого учителя, последний долг — дать ученику последний шанс. Шанс посмотреть правде в глаза, Игнат. Хотя бы раз в жизни. Прекрати быть слепым орудием в чужих руках.

На планшете Калинова внезапно, без каких-либо запросов, всплыло уведомление о входящем файле. Крошечный зашифрованный пакет данных, помеченный грифом «Снежный щит-15» и имевший уровень секретности «ОВ». Без всякой возможности заблокировать, отклонить или проигнорировать. Файл был уже там.