Книга Пятнадцать лет молчания, страница 57 – Сергей Иванович Зверев

Он поднял взгляд и посмотрел на спящие терминалы Смирнова, на мерцающие огоньки оборудования связи. «Центр» ждал отчета. «Протокол Альфа-1» требовал немедленной передачи всех полученных данных. Но теперь он понимал всю глубину этого абсурда. Передать эти данные означало предать последних настоящих солдат, тех, кто верил в честь и долг до конца. Предать Захарова. Предать самого себя. Предать память.

Его пальцы, холодные и онемевшие, замерли над сенсорной клавиатурой планшета. Логика, его главный и единственный союзник на протяжении всей жизни, теперь говорила ему неумолимо и четко: система, которой ты служил, сгнила до основания. Твой долг перед этой системой — это долг перед палачами, перед убийцами. Но был и другой долг. Долг перед правдой. Перед памятью погибших. Перед собственной, почти утраченной честью.

Он принял решение. Быстро, без малейших колебаний, с той же холодной решимостью, с какой когда-то шел в атаку. Его пальцы заскользили по клавиатуре. Он стер оригинальный файл. Все его дубликаты в оперативной памяти. Все системные журналы обращения. Все следы его существования в памяти устройства. Затем он создал новый, чистый файл. Усеченный. Содержащий лишь обрывочные технические данные об уникальных признаках ШУ-9, которые можно было при желании истолковать как след Захарова. Ни слова о «Снежном щите». Ни слова о предательстве командования. Ни единого намека на ту страшную правду, что он только что узнал.

— Цифра. — Его голос, когда он нарушил тишину, прозвучал необычно хрипло, но при этом обрел новую, стальную твердость. — Данные получены и проверены. Угроз для наших систем нет. Это фрагмент технического журнала, связанный с настройками ШУ-9. Передаю тебе для детального анализа и привязки к текущим данным.

Он передал Смирнову подготовленный, очищенный файл. Капитан, не задавая лишних вопросов, лишь кивнул с сосредоточенным видом и немедленно принялся за работу, погрузившись в привычный мир сигналов и алгоритмов.

Калинов вышел из бункера на ослепительный, холодный свет арктического дня. Ледяной ветер, не встречая преград, ударил ему в лицо, но он не почувствовал привычного холода. Внутри него бушевала настоящая буря, столкновение двух реальностей — той, что была, и той, что открылась ему сейчас. Он нарушил протокол. Совершил первое в своей сознательной жизни настоящее, осознанное предательство системы, которой присягал на верность. Но впервые это предательство ощущалось не как падение, а как восхождение. Как акт очищения. Предательство во имя чего-то бесконечно большего. Во имя той самой чести, о которой с таким горьким пафосом говорил Захаров.

Он посмотрел на своих людей, на свою группу. На Воронова, бесстрастно осматривавшего горизонт через прицел своей винтовки. На Дятлова, с его простой и ясной преданностью, проверявшего ходовую часть «Вепря». На Смирнова, с его технической одержимостью, увлеченного новыми, хотя и урезанными данными. Они верили в него. Слепо и безоговорочно. И теперь он вел их не слепо, не по указке далекого, предавшего их «Центра». Он вел их к правде. К страшной, горькой правде. К мести за тех, кого предали. К собственному искуплению.

— Группа! — Его голос, когда он заговорил, прозвучал по-прежнему металлически и властно, но в нем появилась новая, странная, никогда ранее не слышанная нота, — решимость, рожденная не долгом, а глубокой, личной, выстраданной яростью. — Протокол: данные получены и очищены. Выдвигаемся. Темп повысить до максимально возможного.