Книга Тень за стеной, страница 33 – Валерий Шарапов

Колька из-под покрывала видел кирзачи, которые зверски скрипели прямо перед его носом.

«Конец, – понял он, – сейчас этот наклонится, посмотрит…» – И он, не выдержав, зажмурился.

И другие двое, Цукер и Остапчук, стояли, забыв дышать. Цукер соображал, что и как врать дальше, когда этот заглянет под кровать, а Иван Саныч понятия не имел, что под кроватью кто-то есть, зато знал Цукера до косточки и видел, что он что-то мутит.

Ненашев таким же манером, якобы рассеянно, осмотрел «топчанчик», заправленный без морщинки, тумбочку, вешалку, где висел цукеровский гардероб, завешенный марлей от мошки и пыли, и одобрил:

— Хорошо у вас, прямо как в казарме. Все по полочкам, все на виду. – А потом слегка притопнул сапогом по полу, чуть не у самого Колькиного носа, и прислушался.

Звук был глухой, плотный.

— Подпола нет, – пояснил Цукер.

Ненашев тотчас спросил:

— Кто говорит за подпол?

— Я говорю, – признался сапожник.

— Хороший настил, крепкий, – похвалил муровский и без перехода спросил: – А не заходил к вам сегодня кто-то после закрытия?

— Кроме вас…

— Кроме нас, да. Может, друг, знакомый, чайку попить, может, переночевать, если совсем некуда податься?

— Ночевать по месту прописки надо, – заметил Цукер, – и что это за друзья, босяки какие-то. С такими не вожусь.

— Например, Пожарский, Николай Игоревич, сосед ваш.

— Зачем ему? У него своя комната есть.

— Верно, – поддакнул старлей, – значит, не было его у вас?

— Не с чего ему у меня быть.

— Почему так?

— Потому как у нас с ним личная неприязнь. Вы обратитесь к общественности, – предложил Цукер, – и общественность вам скажет: если кто и натягивал мои нервы поперек своего дурного характера, то это Пожарский.

— Это значит – лупил, – помедлив, уточнил Ненашев.

— И это тоже значит.

— За что?

— Не нравлюсь ему. Завидует моему уму и обаянию.

— То есть испытывает к вам личную неприязнь.

— Еще какую!

— А вы к нему?

— Так я не товарищ Христос, чтобы врагов любить. И даже не Толстой с Достоевским.

— Ну ладно, – остановил его муровский. – Вот еще говорят, что у вас часто посторонние сидят, ночь – за полночь.

— Кто говорит?

— Также общественность.

— Вы скажите, пожалуйста, общественности… – Цукер глянул в сторону Остапчука и не стал развивать мысль, просто пообещал: – что не буду больше.

— И правильно. Вы человек еще молодой, думайте, а потом делайте. А то знаете, как оно бывает, – Ненашев провел рукой по покрывалу, разглаживая несуществующую складку, – поможешь человеку, а потом и сам влипнешь в историю, да?

— Не знаю, гражданин старший лейтенант. Я гражданин самой доброй воли. Иван Саныч не дадут покривить кристальной душой…

— Что ж, раз так, то извините за беспокойство, – прервал его Ненашев. – Сержант, вы со мной.

Рома пошел за ними, но до того шаркнул ногой – опять-таки чуть не по носу Кольки. Тот понял: лежи, мол.

Отстучали сапоги, хлопнула дверь, Цукер навесил снаружи замок. Колька позволил себе выдохнуть, а потом и перевернуться на спину. Целую вечность он провалялся так, глядя в запыленную изнанку топчана, тупо изучая переплетение ремней, деревяшки перекладин.

Знакомая картина, виденная сто раз, пусть и очень-очень давно, когда малышней играли в прятки. Только тогда сидеть было недолго. А теперь что? Всю жизнь сидеть под кроватью, вылезая лишь по ночам пошуршать лапами, как таракан? Или сразу вылезти и сдохнуть в каком-нибудь Нерчинске? Говорят, там сейчас жить можно. Сейчас там исправительно-трудовые лагеря. Ишь ты, «исправительно-трудовые» – как будто не за решетку отправляешься, а на курсы повышения квалификации. Только поставят не за станок, а лес валить.