Книга Тень за стеной, страница 46 – Валерий Шарапов

— Есть, – вяло козырнул Акимов, – а если дома того… будут вопросы, что сказать?

— Утешать, слезки утирать, ничего не обещать, лишнего не болтать. Если истерики – у тебя там Натальина гомеопатия, залей литра три. Если совсем невмоготу станет – переезжай сюда.

— Может, все-таки…

— Не может. Сережа, не до дамских истерик сейчас. Уловил?

— Так точно. Разрешите идти?

— Идите!

Дождавшись, пока полуразложившийся Акимов соберет бренные свои останки, выползет из кабинета и закроет дверь, Сорокин попытался устроить начальственную выволочку Катерине:

— Сколько раз говорить – никакой партизанщины!

Но на этот раз не вышло, она была тверда:

— Никакой партизанщины. Я по своим делам ездила, вы же сами посылали с бумагой на Саныча – запихать его на курсы следователей.

Сорокин инстинктивно дернулся, но Остапчук, к счастью, уже давно ушел, то есть под дверью не подслушивал. Чтобы скрыть неуместное замешательство, он сделал строгую мину, покачал головой, бросил осуждающий начальственный взгляд и приказал:

— Выкладывай, лиса. Что раскопала?

Катерина действительно ездила в Москву, задержалась с делами, ночевала у знакомых, затем отправилась на Петровку с представлением на Саныча, чтобы потом идти на опознание.

Представление – чистая формальность и ненужность. Саныч саботировал все повышения квалификации, выдумывал сотни причин, а потом просто никуда не ехал. Учиться он не станет. Потому что всем этим «криминалистикам» предпочитает здравый смысл, логику, умение слушать и знание людей на территории.

Однако подписать все равно было надо, и Катерина отправилась в приемную замначальника главка. Не успев войти, она отметила странное оживление. Двери у руководства обиты плотно – и та, что кабинетная, и та, что для приемной, – но все равно был слышен разговор на повышенных тонах. Слов не разобрать, но улавливался гул грозного начальства, сквозь который продирался, как сквозь валежник, второй голос – хоть и низкий, но с какими-то до того характерными нотами, что так и хотелось проверить, на месте ли кошелек.

Катерина чуть замешкалась, открыла папку, якобы проверяя, все ли бумаги налицо, – и тут как раз вышел от начальника тот, который так странно говорил, и Введенская с трудом удержалась от смешка.

А ведь, в самом деле, цыган. Конечно, не из тех, кто ходит по базарам-вокзалам, но в точности он. Пусть одет как положено – строго, и все равно с претензией. Вот, какой-то цветастый платок торчит из кармана, ботинки до того остроносые, что пальцы сводит, – и, батюшки, еще и галоши на них. Когда он повернулся к свету, выяснилось, что и физиономия у него подходящая: смуглая, нос большой, с горбинкой, глаза черные, чуть навыкате. И пышная шевелюра на голове – без жалости зачесанная, но все равно рвущаяся на свободу. Он бросил в приемную:

— Так я жду, – и сверкнуло золото, да не на одном зубе, на двух или даже трех.

Пошел по коридору к лестнице, и походка будто говорила: все тут мое, а провожать не надо.

«Ужас что творится», – подумала Катерина и прошла в приемную.

Секретарь встретила ее скептически:

— Не вовремя, Катюша, на взводе весь.

Введенская успокоила:

— У меня не принципиальный вопрос. Представление на курсы следователей.

— Ну раз так, то подожди. – Секретарь взяла бумагу, прошла в кабинет.