Книга Над темной водой, страница 123 – Алексей Макеев, Николай Леонов

Мысли складывались в тревожную гипотезу. Убийца не просто устранял конкурента. Он делал это с циничным, почти художественным расчетом. Он использовал свое профессиональное мастерство не для созидания, а для того, чтобы создать видимость естественного финала. И это было страшнее простой жестокости. Это был расчетливый, интеллектуальный цинизм. Преступник верил в свою безнаказанность, прикрытую сложностью метода. Он считал, что система, с ее «несчастными случаями» и купленными экспертизами, работает на него.

Гуров сложил заключение и убрал его в портфель. Его лицо в темном стекле автомобиля было суровым и сосредоточенным. Первый, самый важный шаг был сделан. Версия о бытовом преступлении или несчастном случае окончательно рухнула под тяжестью научных фактов. Теперь начиналась настоящая работа. Нужно было взять этот химический профиль и наложить его на жизненный круг Олега Верещагина. Найти точку пересечения — человека, который одновременно ненавидел шеф-повара и мог создать «Эпсилон-12». Это был узкий, специализированный круг. И где-то в нем уже, возможно почувствовав дуновение опасности, замер в ожидании химик-убийца, уверенный в своем превосходстве и в незыблемости выстроенных им стен.

«Хорошо, — мысленно сказал себе Гуров, глядя на бесконечный поток машин за окном. — Игра началась. Ты сделал свой ход, оставив после себя идеальный яд. Теперь моя очередь. И я буду играть не по твоим стерильным лабораторным правилам, а по грязным, человеческим. Потому что твое самое большое заблуждение — думать, что химическая формула может скрыть простую человеческую зависть. А ее-то я и найду».

Вечером служебный микроавтобус плавно свернул с Садового кольца в сторону комплекса зданий на улице 26 Бакинских Комиссаров. Гуров молча смотрел в окно, мысленно перебирая факты, которые теперь имели вес официального документа. Распечатка предварительного заключения Химицких лежала в его портфеле, и каждый абзац подтверждал то, что он чувствовал с самого начала: смерть Верещагина была работой профессионала. А сейчас им предстояло встретиться с человеком, которого система уже почти готова была признать этим профессионалом. Это противоречие резало сознание, как неправильно собранный пазл.

— Приехали. — Голос водителя был нейтральным, без эмоций.

Крячко, до этого молчавший почти всю дорогу, потянулся, хрустнув костяшками пальцев. Его лицо, обычно оживленное, сейчас было сосредоточенным.

— Ну что, Лев, поглядим на нашего главного подозреваемого? — спросил он, открывая дверь.

— Поглядим, — коротко кивнул Гуров, выходя на асфальт. Холодный ветер потянул за полы плаща. Здание изолятора временного содержания, пристройка к районному УВД, представляло собой типичную бетонную коробку с решетками на окнах. Унылая, функциональная архитектура наказания.

Дежурный на КПП, увидев удостоверения, даже не стал переспрашивать — лишь молча протянул журнал для регистрации и два пропуска на пластиковой ленте. Их шаги гулко отдавались в длинном, выложенном кафелем коридоре. Запах — дезинфекция, дешевый табак, немытые тела. Запах безнадеги.

Кабинет для допросов, предоставленный в их распоряжение, был маленьким, квадратных метров десять. Стол, три стула (два по одну сторону, один по другую), решетка на окне, подоконник, заляпанный краской. На столе — диктофон старого образца, пачка чистой бумаги, две шариковые ручки. Крячко, войдя, первым делом проверил диктофон, вставил чистую кассету, нажал кнопку записи. Механизм зашипел. Процедура начиналась.